Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 21)
Все засмеялись.
— Кстати, а я уже почти закончил куртуазную песню! И одновременно — супружескую, — признался Лёня.
— Куртуазную песню можно только прекратить, — сказал Дима.
— Домино! — сказал Табак.
— Он знает больше меня! — Лёня наигранно всплеснул руками.
— В сороковины, теплый вечер, придешь к нехитрому кресту, — начал опять на распев Табак. — я устремясь к тебе навстречу, хоть лопухом, да прорасту.
У Марины вдруг, словно схлопнулось, ее прекрасное лицо. Она резко встала и вышла из-за стола. Мягко закрылась кухонная дверь.
— Ну, зачем?.. — прохрипел Лёня и налил себе полную рюмку.
Все, кроме Лёни, Димы и беременной жены Табака вышли на улицу.
— Завтра на работе спросят, видела Михалкова? — буркнула мне на ухо Полина. — Нет! Весь вечер! Как дура! Слушала песни на трех аккордах и Абрам!
— Как вам Дима? Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще, пока что не придумано забавы! — Табак строго посмотрел на меня. — Понял, как надо работать?
— Несносный наблюдатель! — сказала Абрам. — Промолчал бы — никто бы не заметил!
— Никто еще не устоял перед Диминой гитарой. Точнее сказать, женщины сами падают, а Дима гитарой их добивает! — Табак размахнулся воображаемой гитарой. — Вот так! Вот так! Вот так добивает!
— Моисей в молодости! — сказала Абрам.
— Иисус Навин, — сказал я.
— Иисус Навин! — кивнула Абрам.
— Дима купил машину, а другой день ее украли, — сказал Табак. — Весь Киев смеялся. Дима говорит: всем назло — куплю другую, покатаюсь и продам.
— Было бы смешней — купить туже — сказал я.
— А как вам Марина? — спросил Табак. — Лёнина жена.
— Нотер Дам — хеппи энд! — сказала Полина.
— Преступно красива! — сказа Абрам и мстительно посмотрела на меня.
— Маленькая княгиня из «Войны и мира», — сказал я.
— Точно! Маленькая княгиня! — Абрам на секунду прикрыла глаза и, как дирижёр, взмахнула рукой. — Эта женщина свершилась! В ней все так закончено! Это и есть аристократизм.
Я уж было подумал: началось! Но тревога была ложной.
— Леня тоже был князь! — сказал Табак. — Дублер Высоцкого на Таганке. Володя говорил, что Леня слишком красив для поэта.
— Кто — красив? — не понял я.
— Вы — про Лёню? — не поняла Полина.
— Они с Алялиным из соседних деревень. Две звезды Вологодчины. Вместе мореходку в Питере закончили, театральный в Питере…
— Театралку, — сказала Абрам.
— Работали в Красноярске. После испанского спектакля Любимов позвал Лёню на Таганку. Лёня был светский лев. Гамлета репетировал. А в Добром человеке из Сузеана у него главная роль — летчика. А у Высоцкого — только эпизод.
— Это что — болезнь? — спросила Полина.
— Генетика. Изменение гипофиза. Пришлось уйти из театра. Он одно время встать с постели не мог…
— Бедный! — сказала Полина.
— Обошёл пешком пол страны, с цыганами — Молдавию. Золото мыл в Сибири, в Мурманске завербовался в рыболовный флот, через восемь лет вернулся в Москву и начал писать гениальные песни. В болотистой деревне Лужники кормились Новодевичьи монашки. В итоге лужниковы мужики бранили баб за барские замашки. Понял, как надо работать?
— Да, понял я, понял, — сказал я.
— А как он сейчас? — спросила Полина.
— Может умереть от любой простуды. Марина просто держится...
— От простуды? — Полина округлила глаза.
— Как, собственно, и мы все... — сказала Абрам. — Выше семи тысяч.
Из подъезда вышел Дима.
— Мне понравилось, как Лёня поет, — сказала Полина.
— А я не могу понять, почему он на меня так действует, — сказала Абрам.
— А мои песни вам понравились? — сказал Дима.
— Я боялась, что будет что-то вроде «быстры, как волны дни нашей жизни», — сказала Абрам, и у меня в боку что-то кольнуло. Я ненавидел, когда Абрам кокетничала. Ей это совершенно не шло.
— Нету черных ящиков у павших моряков, — сказал я.
— Мадам, моя душа, как темное ущелье! — сказал Дима и вдруг сделал самый настоящий мушкетерский реверанс. — Прошу прощенья — моя королева!
У Абрам был один недостаток — она любила грубую лесть. А Дима всё не унимался.
— Мария, в вас есть порода! Вам говорили? Только зачем этот цвет? Вы носите траур?
— По черным ящикам, — сказала Абрам.
— Самый модный цвет в их ПТУ! — сказал я.
— Мой личный шут.
— Я тоже шут! — сказал Дима.
Я вдруг понял, что он успел хорошо принять. Должно быть с Лёней.
— Я догадалась. Боюсь только, что вы — слишком красивы для барда. Не перелюбовались бы собой.
— Я пока что любуюсь только вами! — Дима поцеловал Абрам руку.
— И этот ваш шуточный сионизм… — грустно посетовала Абрам — прям как какая-нибудь Анна Австрийская, кокетничающая с Бэкингемом, — китайцев — на луну сажать рис, японцев — под воду.
— Но они на нерест возвращаются в Хонсю! — вскрикнул вдруг Дима, давая понять, что он вовсе не Бэкингем, а самый что ни на есть Д Артаньян.
— Смотрите, если жизнь не шибанёт, как Леонида, закончите звездой районного масштаба где-нибудь в Хайфе.
— Да хоть бухгалтером в Рязани! А в Хайфе я согласен мыть бассейны.
— В Хайфе можно мыть бассейны, в России надо быть русским поэтом.
— Да я православней березы, на которой висят бородыги!
— Кто висит? — спросила Полина.
— Это такие инвалиды, — сказал я.
— А Маша у нас, вы знаете, инвалидов водит на Эльбрус! — похвасталась Полина.
— Маша, да за вами мертвые пойдут!