Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 20)

— Циолковский стоит всех! Так вот, я Кукину говорю, да я — на гитаре даже... того… А я тебя научу! Показал мне два аккорда. Я, говорит, еще один знаю, но ты не сможешь.

Все опят засмеялись. Кроме Димы.

— Это, между прочим, не анекдот, Кукин — гениальный рассказчик, — сказал Табак.

— А знаете, как он числится в Областной Ленинградской филармонии? — спросил Лёня.

— Как?

— Мастер разговорного жанра.

Все, кроме Димы, засмеялись.

— Нет, Кукин — гений! — настаивал Табак. — Слышали его историю про то, как слон влюбился в Визбора.

— Слон влюбился? — не поверила Полина.

— Слон влюбился в Визбора. Даже сено жрал.

— Зачем? — спросила Марина веселым тоном.

— Визбор приказал! — сказал Табак. — У него вечно еду крали, а сено ему — не охота. Пока дрессировщик не скажет: «Жри сено! Визбор приказал»!

— Это точно, — сказал я. — Слона обидишь, он через десять лет тебя встретит — убьет.

— Маугли ты наш! — Абрам погладила мой рукав.

— Кукин говорит, что это Визбор его врать учил, — сказал Лёня.

Все опят засмеялись.

— Лучше Визбора врет только Никита, — сказал Табак. — Даже Высоцкий говорил.

— Кстати, а где Никита? — сказал Дима. — Он обещал!

— Наврал, как всегда, — сказал Писарев.

— У Никиты мерседес сломался, — сказал Табак.

— У Никиты — открытый счет в банке, — сказал Дима. — мог бы и на такси доехать со своей усадьбы.

— Нет у него никакой усадьбы! — сказал Писарев.

Все, кроме Полины, засмеялись.

— А что, Его, правда, не будет? — протянула она надтреснутым голосом.

— Полина, как все женщины Советского Союза, влюблена в Никиту Сергеевича, — сказала Абрам.

— Выдала все секреты! — Полина показала Абрам язык.

— И ты тоже? — спросил Лёня Марину.

— Я? Я другому отдана и буду век ему верна.

— А знаете, как Кукин хвастается, что о нем Высоцкий говорил? — опять вернулся к теме несправедливо осмеянного Кукина Табак. — Юрка Кукин — талантливый парень, но, зараза, пьет и ничего не пишет!

Все засмеялись, на этот раз и Дима.

— Лучше ничего не писать, чем то, что я обычно слышу, — сказала Абрам.

— Исключая присутствующих, — сказал я.

— Это само собой. У Достоевского в капитане Лебядкине предсказана поэзия, где все иерархии будут отменены. Разрушено все производство истины, ее онтологическая основа! Жил на свете таракан, таракан от детства, и потом попал в стакан полный мухоедства.

— Жил на свете графоман, — сказал Дима, и все засмеялись.

— Маша, ну вы очень уж строги, — сказал Лёня тоном посланника СССР в ФРГ.

— Давайте возьмем классика. Даже не из первой тройки.

— Только не меня! — Лёня поднял руки.

— Городницкий! — сказал Табак.

— Пусть будет Городницкий.

— Почему мне кажется, что они репетировали? — сказал Лёня, акцентированно повернувшись к Марине.

— Потому что ты сам — режиссер.

— Сам себе режиссер! — засмеялся Лёня.

— Что из Городницкого? — спросила Абрам.

— Быстры, как волны, дни нашей жизни, — сказал Дима.

— Но в час, когда подводный аппарат, качается у бездны на ладони, — её печаль меня во тьме нагонит и из пучины выведет назад! — сказал я.

Табак перехватил эстафету, конечно, в своей есенинской манере, на распев:

— Но в час, когда, в затылок мне дыша, беда ложится тяжестью на плечи, меня от одиночества излечит ее непостоянная душа.

— Вот! — сказала Абрам.

— Да, это тема! — согласился Лёня.

— Между прочим, с куртуазной поэзии бардов началось возрождение Европы из Темных веков! — сказал Табак.

— Литературное, — сказал я.

— Нет! Они точно репетировали! — Лёня опять повернулся к своей маленькой богине. — Так не честно!

— Группа Лесоповал! — сказал Дима.

— А я недавно перечла «Два капитана» Каверина! — сказала Полина. — Начинается с того, что мальчик становится свидетелем убийства. И не просто мальчик, а немой мальчик. И не просто немой мальчик, а немой мальчик, у которого на другой день отца обвинили как раз в этом убийстве, а у отца алиби. Но мальчик немой и ему восемь лет, и он не знает, как показать слово «алиби». Потом по реке приплывает сумка почтальона, а через пять минут, на тоже самое место, выносит и самого почтальона. Мальчик вырастает, знакомится со всеми героями сумки утопленного почтальона. Любовь, интриганы, злодеи. Бывший немой становится героем-полярником. Короче говоря, бороться искать, найти и не сдаваться.

— И не смотря на весь этот соцреалистический шабаш, читаешь ли роман, смотришь ли экранизацию, неистребимо робкая, блоковская любовь Сани к Кате Татариновой возносит тебя к облакам, — сказала Абрам.

— А между прочим, Городницкий просто влюблен в Диму, — сказал Табак.

— Диму любят все! — сказала Марина.

— Дима, а ты сам кого любишь? — прервала, наконец, своё молчание беременная Лена.

— Правда! Дима, у вас есть кумир? — подхватила Полина. — Высоцкий? Окуджава?

— Никита? — продолжил Лёня.

— Визбор Иосич! — сказал Дима.

— Я так и думала! — сказала Марина.

— А я догадывался! Дога-а-адывался... — голосом капитана Овечкина из «Неуловимых» протянул Лёня.

— Правда? — удивилась Полина.

— Я как слон!