Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 19)

— Знаешь эту историю про Некрасова и Панова?

— Ну напомни.

— Некрасов и Панов ввалились ночью к Белинскому с первым романом Достоевского «Бедные люди» и криками «новый Гоголь явился!». На что Белинский сказал: «Я смотрю, у вас Гоголи, как грибы после дождя растут!»

— Нет, ты издеваешься?

Мы протиснулись с Табаком на свои места, и Марина вдруг сказала:

— А Рома нам не споет?

— А Рома пишет? — насторожился Дима.

— Собираюсь начать, — сказал я.

— Что ты… обманываешь? — вспыхнула Полина.

— Из уважения к чужим ушам… — сказал я.

— Я на Таганке тоже ничего не пел… — сказал Лёня. — Кстати, а я застал времена, когда Володя пел еще чужие песни.

— А я не могла говорить при Мамардашвили... — осмелела вдруг наша мышка — Абрам. — Из уважения к его большим ушам.

— У меня тоже большие уши! — сказал Лёня.

— Как у Будды! — сказала Марина.

— Но у меня еще растут! — сказал Лёня и повернулся к Марине. — Ну, похвастался…

— А что он Мамардашвили написал, есть у него книги? — спросил Писарев.

— Книг нет.

— Он наш Сократ, — сказал я.

— Да, грузинский Сократ, — сказала Абрам. — Только лекции и интервью. Он прочел курсы о Декарте, Канте, Прусте, по античной и современной философии, а сейчас он читает курс о том…

— Что из философствования нельзя извлечь никакой пользы, — сказал я.

— Кроме той, что она помогает оставаться человеком.

— Это много! — сказал Табак.

— Это много! — повторила Абрам. — Кеннеди прочел книгу Барбары Такман «Пушки в августе», и остался человеком, и Карибский кризис разрешился за… сколько?... за тринадцать дней, а могло все кончиться иначе, потому что война, как показывает Такман это — иррациональная вещь, которая начинается вопреки логике, здравому смыслу и желанию основных игроков.

— Прекрасный тост! — сказал Лёня. — Давай, за то, чтобы всегда оставаться людьми.

— И за мир! — сказала Марина.

— Не было войны — остальное купим, — сказал Дима.

— А еще Кеннеди сказал, — выкрикнул Табак, — что Америке угрожают не советские ракеты, а советское образование.

— Ну и за образование! — сказал я.

— Наше! Образование! — сказал Писарев.

— Ну, за наше с вами образование! — сказал Дима. — Всем бы такое!

— Игорь, а ты с нами? — спросила Марина.

— Игорь и так сверхчеловек, — сказал Табак.

— Сейчас, — сказал Писарев, опять гипнотизируя свою рюмку. — Я только превращу ее в херес.

— Маша, а вы тоже философ? — спросила Марина.

— Какое у вас образование? — сказал Дима. — Как у нас?

— Я?.. Да… Тоже...

— Продукт одиночества и молчания, — сказал я.

— Сам ты продукт! Мамардашвили столько не выступал в своей жизни, сколько Рома его слушал.

— Мамардашвили — пророк! — сказал я.

— И что он напророчил? — спросил Дима.

— Крах туристской песни, например... — сказал я.

— Маша, это правда? — испугался Лёня.

— Что же делать? — сказала Марина.

— Покупать золото и валить! — сказал Дима.

— Кстати! Последняя туристская песня была написана в 64-м году! — «внес свои пять копеек» Табак.

— А мои «Зеленогорбые верблюды»? — Лёня с театральным возмущением опять обвел взглядом всё общество.

— Это как татуировка Высоцкого, — сказал Табак.

— Модерн! — сказал Писарев.

— А Лёня с цыганами всю Молдавию обошёл! — Марина взяла Лёню под руку.

— Врач сказал ходить, ходить, я и пошёл. Сначала из Москвы в Свердловск, потом обратно... А вы знаете, что Кукин до сих пор поет Туман?

— Сиреневый туман? — спросил я.

Лёня улыбнулся и сразу стал симпатичным. Словно в нем сидел заколдованный принц.

— Ездит, выступает, причем больше говорит, чем поет. Зачем? Сидел бы — писал песни. Кстати, а это Кукин меня на гитаре учил играть.

— Не может быть! — всплеснул руками Дима.

Лёня пропустил его сарказм мимо ушей и с простодушием гения продолжил:

— На гастролях был у нас в Красноярске. Я говорю, напиши куплеты инквизиторов, для нашего с Олялиным испанского спектакля. Он говорит: О, нет! Испания. Моя тема — туман, туристические. Напиши сам. Ты же пишешь что-то. А у меня одна песня, правда, уже была. С Красноярского столба не смог спуститься, вот всю ночь и сочинял, чтобы не замерзнуть. На скалы лезут чтоб не задавались птицы. На скалы лезут чтоб над птицами взлететь. На скалы лезут чтоб случайно не разбиться. На скалы лезут чтоб случайно уцелеть.

— Когда дождливая змея палатку лижет, — продолжил Табак на распев. — когда в углу стоят намокшие штаны, твоя провинция покажется Парижем, и нет красотки лучше собственной жены!

Все захлопали.

— Это про другую жену, — сказала Марина.

— Табак, как Пастернак, — сказал Лёня. — Всегда прочтет что-нибудь из твоего.

— Леня, вы знали Пастернака? — спросила Полина.

— Евтушенко рассказывал.

— И как вам Евтушенко? — спросил Дима.

— Мой любимый актер!

— А у него есть роли, кроме Циолковского? — удивился Писарев.