Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 18)

— В сланцах? — Абрам, наконец, подняла от стола голову — она неловко чувствовала себя в новых компаниях. — Зачем? Босиком в метро не пускают?

— Она преступно сообразительна, — сказал я, и Абрам показала мне вилку.

Во главе стола (от места это, конечно же, не зависело) сидел известный бард Лёня — свадебный генерал №1 того памятного дня рождения (тире) квартирника. По его правую руку — именинник Виталий Табаков (Табак), человек, который «знал в Москве всех» и дружил со всеми, в том числе, как ни странно, со мной. По левую руку от Лёни восседал свадебный генерал №2, чуть менее известный чем Лёня, киевский бард Дима — чистокровный красавец-еврей лет тридцати в распахнутой голубой рубашке. Про Диму я также знал от Табака, что он — главлит и драматург какого-то Киевского театра и, по совместительству, — муж ведущей актрисы. Но если бы я не слышал о нем от Табака, я подумал бы, что это какой-то цыган из Театра «Ромен».

Два звукооператора — в невероятно модных велюровых одеяниях, но почему-то страшно смущенные — копошились за нашими спинами со своей аппаратурой — огромными, космического вида, серебристыми кассетниками. Моя самооценка, разумеется, взлетела до небес.

Даже в такой компании Абрам не могла уйти в тень. За обликом вампира-аристократки, застрявшей в пятнадцатилетнем возрасте и хрупкими с виду плечами Абрам были Пик Хан-Тенгри с Севера, пик Корженевской, соло на пик Коммунизма, пик Музтаг-Ата в альпийском стиле, блиц-восхождение на Ама-Даблам, вдвоем с напарником при полной выкладке, рекордный забег на Пик Ленина за 8 часов 30 минут. А также джунгли Папуа Новой Гвинеи, Гималайские шеститысячники, угандийский пик Маргарет, пик Аконкагуа и самый высокий в мире вулкан Охос дель Саладо. Ультрабег — многодневные марафоны на выносливость. Не готовясь специально и пробегая всего по три километра утром, она заняла второе место на шестидневном марафоне в Нью-Йорке (около 600 км). На большинстве своих гор она была одна.

Мой отец говорил, что здесь всё дело в сосудах. Она просто не устает. Как наш олимпийский чемпион по плаванью — стайер Сальников. Я думаю те же сосуды были причиной того, что Абрам была самой светлой головой из нас всех. И, конечно, её память. Как-то раз я разгадывал вместе с ней кроссворд, и больше мне не хотелось повторять это развлечение. Память робота, нечеловеческая белизна лица, черты андроида. Однажды кто-то споткнулся на имени Робриндранат Тагор, и она прочла целую лекцию о бенгальских именах. В такие минуты её ненавидели все!

— Эх, вы! Рабинддранат, совсем правильно — Робиндронатх, это еще легкое имя по бенгальским меркам. Были еще поэты Бонкимчондро Чоттопаддхай и Бхактивонда Тхакур, писатель, астроном Бхактсиддханта Сарасвати, главный в мире кришнаит — Бхактивиданта Свами Прабхупада, а гуру крия-йоги и первый ее распространитель в мире — Парамахансы Йоганнды.

Одно слово — мама директор библиотеки. Я был уверен, что Абрам и родилась там же, а её роды принимали переплетчики.

До звания «Снежный барс» нашей электронной Барби оставалось покорить пик Победы, что она и собиралась сделать следующим летом. На большинство своих вершин Абрам забегала одна. Мужчины не любили ходить с ней вторыми, а первыми — не могли. Обгоняя как-то на Памире сборную страны, или типа того, этот «киборг» предложил сборной «потропить» — потоптать ступени. «Мы — сами! — сказала сборная».

А еще она подняла на Килиманджаро девочку с ДЦП, а инсулинозависимого диабетика на Аконкагуа. Последним её педагогическим подвигом был турпоход в горный Алтай, куда она утащила почти всю нашу домашнюю компанию. Я, разумеется, пропустил эту феерию, потому что только-только устроился на кафедру в МЭИ.

— Лена, и когда? — спросила Марина беременную жену Табака.

— Скоро.

— Вам дадут теперь двухкомнатную, да, Лен?

— Я рассчитываю на двойню! — сказал Табак. — Нашему брату, матери героине, положена трехкомнатная!

— Он рассчитывает! — сказала Лена.

— Леонид Палыч! — громким поставленным голосом воскликнул (именно воскликнул) Дима. — А у вас, наверное, все время — концерты, концерты…

— А почему, Леонид Палыч? — так же ненатурально удивился Лёня и театрально обвёл взглядом всех присутствующих, включая звукооператоров. — Мы же все тут — на ты!

Мне показалось, что я, вместе с моим самомнением, просто сейчас отлеветирую к потолку.

— Нет! Леонид Палыч! Леонид Палыч! Я сегодня весь день пою: «Я лежал и помирал, меня ворон не клевал».

— Околевал! — академическим тоном уточнил Лёня, сложив свои лапищи в домик. — Я лежал-околевал.

У Лёни все было огромное — руки, черты лица, уши. Я не знал, как называется эта болезнь, которая делает людей похожими друг на друга. Да и не хотел знать. Печальный сарказм природы над поэтом, каких даже в Москве и Ленинграде тех лет можно было пересчитать по пальцам одной руки.

— Помирал-околевал... А есть разница?! — не унимался Дима.

— Это принципиально!

Один из звукооператоров передал Лёне гитару. Гитара была размером, наверное, с контрабас, впрочем, как бы иначе Лёня зажимал лады своими пальцами толщиной с черенок лопаты.

— Какая огромная! — испугалась Полина.

— Мне ее сделал на заказ один мастер. Я ему денег так и не отдал, но привел к нему Розенбаума на квартирник.

— Розенбаума поначалу приняли на ура, — сказал Табак. — а потом отвергли. А Долину — наоборот, первую же песню зашикали…

— Я помню, как Дулов топал на нее ногами: «Позорище!» — сказал Лёня.

— Дулову все можно простить за «Хромого короля», — сказал Табак.

— Дулов, вообще, — душка! — сказала маленькая богиня Марина.

— А я еще помню, как Дулов хотел спеть песню на стихи Гумилёва, но забыл слова... — страшным голосом сказал Дима, и я подумал: «Артист!».

— И что? Зашикали? — спросил Писарев.

— Освистали!

— Александра Андреевича? — не поверил Лёня.

Все засмеялись.

— Какие мы добрые! — утирая слезы, сказала Марина.

— А мне нравится, что Саша — врач, — сказал Лёня. — Реанимировал людей, потом стал тоже самое делать песнями.

Лёня спел «Монолог пьяного интеллигента» и «Если б я был гитарой». Я не первый раз слушал живьем настоящего барда, но с меня закапал пот.

авершив свой микро-концерт Лёня отдал гитару за спину, в руки людей с магнитофонами и только после этого спросил:

— Может, Дима нам теперь споет? «А оптимист нисколечко о том не горевал, рябиновой настоечки соседу подливал».

— Помните наизусть? — Дима внимательно разглядывал что-то в своей тарелке.

— Да, я слежу, слежу. «Удалось вопрос еврейский окончательно решить».

— Положительно решить! Положительно! — Дима покраснел.

— А есть разница? — удивился Лёня.

— Абсолютно!

— Ах, правда? Конечно! Конечно! Положительно!

Звукооператоры опять перекинули через наши головы гитару. Дима принял ее каким-то старинным, гусарским движением, тут же, без паузы запел, и в глаза мне прыснул хрустящий клевер, васильки и золотые галуны… «Сладка любовь, сладка любовь…»… Песня об оптимисте и пессимисте была очень смешной, а о летающих тарелках — до неприличия антисоветской. Выкладывался он, при этом, как Высоцкий, и еще его надо было видеть. Курчавый, бородатый, с черной волосатой грудью и васильковыми глазами, он был как будто занесен к нам прямиком из Ветхого завета.

Дима заслужил бурные аплодисменты и опять, через наши головы, закинул гитару в закулисье.

Захотелось курить. Мы с Табаком вышли на лестничную клетку.

— Ты что, жениться собрался?

— А что нельзя?

— С ума сошел?! Ладно, хорошо, хоть догадался сначала показать. Лучше напиши роман! Напишешь, и опустит.

— Уже пишу. Пьесу.

— Зачем тебе пьеса?

— Пьесу можно выбрать уже за одно слово — «Занавес»!

— Очередной афоризм! Подаришь? У меня день рождения!

— Да забирайте все! Последнее!

— На самом деле, в пьесе самое главное — название. Действие происходит на картошке, надеюсь? Назови — «Пастораль»!

— Отстань!

Табак прысну в кулак. При всём своём утонченном остроумии, он сам был патологически смешлив. Я думаю, во многом, это объясняло невероятное количество его друзей.

— Только обязательно должен быть Хор! Как в греческой трагедии. Пьеса с Хором! Гм!! По-моему, Пастораль это — прекрасно! Но обязательно должен быть Хор!

— Издеваешься?

— Издеваюсь. А я съездил в Киев на три дня. Там — лето! Другая жизнь! Я оттуда привез три стихотворения и рассказ. Меня, кстати, там новым Гоголем называют.

— В Киеве что ли?

— Не издевайся!