Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 17)
— У Абрам был парень на Алтае. Хороший парень. Сережа из Иркутска. Он катал ее на лошадках. Веселый парень. Никогда так не смеялась!
— Значит, Абрам разбирается теперь еще и в лошадях?
— Ты что ревнуешь?
— Я? Да она влюблена в меня, как кошка!
— Бедный Сережа! Все вы — бедные!
— Почему это мы бедные?
— У всех наших ладони горячие, а у Абрам, как ледышки.
— А я люблю северные ракурсы — там стены посерьезней. И солнце только с утра — ничего не течет.
— Вот-вот, такие ракурсы и доводят мужиков до исступления.
— Исступление — отличное слово! Повторяй его почаще.
— Нет, странная она.
— Именно так и выглядят инопланетянки, прошедшие заочный курс по человеческом поведению.
— Я должна тебе сказать одну вещь.
— Какую вещь?
— Один человек меня любит.
— Я думал, тебя укусил клещ.
— Своих не кусают. И тебе не интересно, кто он?
— Вася?
— Нет, правда, тебе не интересно, кто Он?
— Интересно. А знаешь ли ты, что такое клещ? Это такая вещь. Щербаков. Новое имя.
— Тебе это не интересно!
— Да, нет, любопытно.
— Нет! Тебе это не интересно!
— Мне интересно!
— Ты, правда, хочешь знать?
— Сгораю от нетерпения.
— Нет, ты, не хочешь знать!
— Ладно, не говори.
— Он — это ты!
— Он — это я? Такого тумана даже Мераб не напускает.
— Но ведь это правда?
— Нет.
— Нет, правда! Ты меня никогда не обманешь. У тебя все всегда написано на лице.
— И что у меня там написано?
— Что ты злишься.
— Нет.
— Нет! Ты злишься на меня!
— Ни черта я на тебя не злюсь.
— Нет, злишься, злишься, злишься! Злишься, что я не бросилась к тебе на шею, как ты привык.
— Просто не люблю, когда ты смотришь на меня такими глазами.
— Какими глазами?
— У тебя даже разрез изменился.
— У меня меняется разрез глаз, когда мне кажется, что ты меня не любишь, и мне в голову дурные мысли лезут.
— Какие еще мысли могут лезть тебе голову?
— Ты будешь сердиться!
— Нет.
— Нет, будешь!
— Да нет же!
— Ну, хорошо, хорошо. Я начинаю мечтать, что разлюблю тебя, а ты в меня влюбишься, а я не отвечу, и ты будешь мучиться. Или еще думаю, что рожу ребеночка, тебе захочется его, а я скажу: Это — не твой ребеночек, это — мой ребеночек!
— Ты мой ребеночек!
— Папа своего ребеночка не бросает.
— А я бросаю? ЦСКА даже детей в горах доверяют!
— Все равно! Не хочешь идти — я один пойду! Так разве папа ребеночку говорит?
— А как папа ребеночку говорит?
— Папа всегда говорит, когда куда-нибудь идет: Ребеночек! Пойдем со мной за пивом? А если ребеночек совсем-совсем не может идти, папа говорит: Ты ребеночек посиди дома, а я схожу за пивом.
— Боюсь, один ребеночек у меня уж есть.
— И все-таки! И все-таки я тебе никогда не прощу, что ты нарисовал Волкову, а меня нет!
А ночью мне пять снились эти краткие встречи, эти «Здравствуй!» в подъезде Большого зала консерватории и эти «До свидания!» у метро. Как я ждал этих «Здравствуй» и как боялся «До свиданий». Словно каких-то живых существ!
Глава 14 Сладка любовь
Игорь Писарев — коренастый и чернобородый, как раввин, был знаменитым экстремалом. Тем летом он пытался в одиночку пройти на байдарке Северный морской путь, но сошёл в Диксоне из-за проблем с обеспечением. Самый невероятный триумф духа над физикой, какой я знал. Ростом он был с ребенка.
— Предлагаю выпить за ту искренность, с какой Виталий говорит о своих достоинствах, — сказал Писарев, гипнотизируя рюмку водки и невероятно наморщив лоб. — И за которую мы все его так любим!
Все встали и трогательно чокнулись «каждый с каждым». Даже жена известного барда Лёни — Марина, маленькая московская богиня с короткой стрижкой, дотянулась до меня через весь стол.
— Кто не знает — Игорь Писарев! — сказал Табак. — Человек из снега и стали. Самый закаленный турист в СССР!
— А я помню, как Игорь как-то зимой пришел в сланцах, — сказал Лёня.
Я хорошо знал этот сипло-хриплый загробный голос, но живьем он буквально пробирал до костей. Словно за столом сидел сам Поль Робсон.