Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 16)
— Может правда, закатить скандал?
— Хорошая мысль.
— Там было, правда, так хорошо?
— Мне все дико здесь. Никак не приду в себя. Ни о чем не могу думать сейчас, кроме Алтая. Ты обижаешься?
— Тебе было там хорошо?
— Мне было так хорошо — не могу выразить.
— Это было настолько хорошо? Хотя, конечно, что я спрашиваю.
— Я не хотела домой. Нет, не в том смысле: я хотела, чтобы мы были там вместе. Мне все дико здесь. Никак не приду в себя. Ни о чем не могу думать сейчас, кроме Алтая. Ты обижаешься?
— Не знаю.
— Ну, ты ведь понимаешь меня?
— Разумеется!
— Какие это люди! А я в Иркутске останавливалась у родственников. Моя троюродная сестра — вот уж сибирячка так сибирячка! Такая статная, тихая, коса до земли... Как в книгах... Представляешь, она моет посуду на кухне -— а движения такие плавные, плавные! Ты бы сразу влюбился!
— Я уже...— сказал я.
— Я знаю! Я сама влюбилась. А какие в Сибири мужики!
— И какие в Сибири мужики?
— С нами были ребята по восемнадцать лет — а какие они все взрослые.
— Суровый край!
— Нет, правда, они все там какие-то взрослые не по годам, по сравнению с вами. С нами были ребята лет по восемнадцать. Нет, ты не представляешь, какие они все там взрослые. Настоящие мужики! Ну, ты ведь понимаешь меня?
— Никого так не тянет в отпуск, как человека, только что вышедшего на работу.
— Очередной афоризм?
— Сначала я подолу лежал и просто представлял, как вы идёте там…
У меня и вправду были довольно яркие видения. Густые туманы встают на их пути, тысячелетние сосны тают в таежном мареве, цапли летят на юг, а они беспечно бредут от привала к привалу, вдоль берегов, среди гейзеров, цветов и голых ветвей, под студеным дождем и ветром осенней поры…
— Только, умоляю, не говори красиво!
— Это из японцев… Старик До Фу. А последние сутки я мог только лежать и смотреть на часы.
— То, что мы делаем — это разврат.
— А, вот, как это называется?
— Зачем мы это делаем?
— Все это делают.
— Я соскучилась по дому.
— Наш дом — здесь.
— А это не наш дом — это дом твоих родителей.
— Хочешь, я тебя провожу к твоим родителям.
— Не хочу.
— Тогда я один пойду.
— К моим родителям? Нет, конечно, это что-то новое. Но все новое становится старым.
— Новое?
— Всю ночь вместе.
— Тебе плохо?
— Синий иней на Садовом, двушка в кулаке. Рыжий клоун, Белый клоун. Снег на парике. Ведь это — про нас?
— Я тогда читал «Делать фильм» Феллини.
— А помнишь, как мы искали дюны? И, правда, клоуны! Причем, оба рыжих. Ладно, не расстраивайся.
— Я и не расстраиваюсь.
— Точно?
— Меня овевает ветер перемен.
— Ветер перемен? Да, тогда на заливе был сильный ветер.
— Точно! И Брюлловский закат.
— Брюлловский закат. Значит, ты можешь все прекратить? А как же я? И потом, я теперь уже не могу без мужчины.
— Это просто разврат какой-то!
— Если мы разбежимся сейчас, то получится, что ты меня как бы бросил, а если мы поженимся и разведемся, то тогда я буду — Дама.
— Как сказал бы Далёков, если очень хочется стать Дамой, то просто берется и становится Дамой.
— Почему ты не сказал, что звонил Далёкову?
— Мне, по-моему, пора изобрести тайнопись.
— Ну, хорош, хорошо, хорошо, не говори.
— Просто не хотел лишний раз напоминать тебе о нем.
— Нет, напоминай! Напоминай мне о нем почаще! Напоминай мне о нем как можно чаще, и тогда я поверю, что он живой, а то, как будто он умер. Нет человека и нет. Как у него дела вообще?
— Нормально. Хотя и безнадежно.
— Есть какие-то новости?
— У Васи, его учителя, — белая горячка.
— У Васи — учителя математики Далёкова?!
Далёков когда-то учился в единственной в стране литературной школе, на Волхонке, недалеко от Пушкинского музея. Неприметный особняк. Учителя в этой школе были, как из Царскосельского лицея. Даже по математике.
— Ему чудится, что жена говорит дочке: сходи в булочную, купи батон и папе — бутылочку коньяку.
— Бедный Вася!
— Ты Далёкова не знаешь? Его ловит вся КСС Баксана, и вся милиция Приэльбрусья идёт по его следу.
— Ты уже знаешь?
— Что знаю?