Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 14)
— Да, он мне сразу показался смышленым.
Волкова рывком сбросила с себя покрывало.
— Да ну тебя! Я сейчас сама стану не серьезной!
— Только не это!
— И еще с таким невинным видом!
— Нормальный у меня вид.
— Но ведь ты издеваешься!
— Никогда не издеваюсь над людьми.
— Ну, конечно!
— Я проверял твои чувства.
— Делаешь из меня идиотку!
— Ты не идиотка. И твой Стасик тоже умный.
— Ты не сказал умный, ты сказал смышленый!
— Ну, я не могу буквально: я же не публицист.
— Ты бесстыжий! Я сейчас начну видеть его твоими глазами!
— Смотри, не влюбись.
— Все! Не мешай, я буду загорать.
— Я тебя предупреждал. Еще на твердой суше.
— Отстань!
— Умный, смышленый. Какая разница?
— Нет, я не могу этого слушать!
Волкова легла на спину, предоставив мне возможность созерцать её античную фигуру безо всякого ограничения.
Нас обволакивало позднее подмосковное лето. Мысли текли в несколько слоев. Я поймал себя на бредовой мысли: Абрам, как бабочка, вылупилась из красавицы гусеницы Волковой.
Это был сон наяву.
Я тряхнул головой.
— Нарколепсия! Роскошное слово! Но к наркомании отношения не имеет. Просто сильная бессонница. Ночью глаз не сомкнешь, а днем спички вставляешь или вообще видишь сны наяву. От слова «наркоз».
— Я и сама знаю, что он такой!
— За то скромный. Это теперь такая редкость. Да, Тань? На редкость скромный человек! И имеет на это полное право.
Черная женщина, видимо, убедилась, что нравственности на вверенном ей участке ничто больше не угрожает, и тоже отвернулась.
— Все от меня отвернулись!
— А мне показалось, ты ей нравишься.
— На мой вкус слишком много золота. Ол зат глитэз из нат гоулд. Не всё то золото, что блестит. Венецианский купец. Вот золотые бабочки — другое дело.
— Бабочки...
— Ты знаешь, ирландцы (они же — шотландцы) рисуют на могиле золотою бабочку и верят, что теперь душа точно отлетит на небеса.
— И в Ирландии такие водятся?
— Можно встретить. Встретить и получить Синдром Стендаля. В книге «Рим, Неаполь и Флоренция» Стендаль описал свои ощущения во время визита во Флоренцию. Выйдя из Санта-Кроче, я испытывал сердцебиение, то, что в Берлине называют нервным приступом: жизненные силы во мне иссякли, я едва двигался, боясь упасть. Что-то я много говорю.
— С тобой всё в порядке?
Я достал из сумки свои таблетки.
— И ты все их пьешь? Ты обещал и мне дать попробовать! Сташевской ты давал!
— Общак! — сказал я.
— Какую?
— Это — от депрессии, это от неусидчивости, это — сам не знаю. Выпей желтую — от фригидности.
— Сейчас получишь!
Как всегда, это начиналось постепенно. Время буксовало и медленно останавливалось. Взявшись с Волковой за руки, мы лежали на песке, укрывшись нашей подстилкой, и смотрели, как по небу, словно барашки по поверхности воды, плывут корабли. Вдруг, знакомый мне с детства фрязинский лес на другом берегу озера, начал приближаться, поглотил озеро и придвинулся к нам вплотную, сохранив только женщину с палочкой, как какого-нибудь отдыхающего в чаще медведя. Я скосил глаза и застал характерный жест сухой кисти и голубыми прожилками. На запястье — с кожаные фенечки.
Я боялся поворачивать голову.
— Похоже на Шишкина! — я услышал голос Абрам.
— Маша?
— Для Шишкина непостижимость и величие Творца, сотворенной им жизни, проявляется уже в том, что даже маленький ее кусочек такой простой формы, даже краешек леса — сама непостижимость…
— Да! Это ты!
Рядом со мной, в купальнике цвета морской волны, откинув назад голову и закрыв глаза, сидела Абрам собственной персоной.
Она, словно не замечала меня и продолжала говорить, водя в воздухе одной рукой, как дирижер.
— …и нужен гений художника, нужны годы учения, кропотливого труда, долгая подвижническая жизнь, чтобы хоть в ничтожной степени, хоть на одну триллионную в триллионной степени, но передать вселенскую мощь и неисчерпаемость Того, кто сотворил эти дебри, эту чащу, этот космос ветвей, и хоть на крошечный, человеческий шаг, но как-то приблизиться к этой визитке Бога.
Абрам привстала и начала озираться по сторонам.
— Где мы?
— Не волнуйся.
Я взял ее за руку, но она её вырвала.
— Что у меня на пальцах? И на животе?
— Ничего там нет.
— Там — пятна!
— Какие там могут быть пятна?
— А это?! Это?
— Это следы проказы. Шутка! Просто — знаки.
— Нет ничего тотальнее знака!
— Это знаки любви.
— Но они убегают!!!