Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 12)
Черная женщина поднялась на локтях и пристально посмотрела на нас.
— Все донесет матери Сташевской! — сказала Волкова.
— Пусть доносит.
— Твоя Сташевская меня когда-нибудь убьет!
— Кто про что, а поп про панихиду.
— Ничего смешного! За тобой когда-нибудь бегали с топором?
— Что такое расчленение топором по сравнению с использованием человека в своих интересах?
— Серьезно?
— Трехгрошовая опера. Брехт.
— А я никогда не забуду, как твоя Сташевская бегала за мной с топором!
— Все лучше, чем от водки и от простуд.
— Просто за тобой никогда не бегали с топором!
Волкова схватилась за колено.
— Допрыгалась? Попридержи коней.
— И то верно! Пора переходить на медляк! — сказала она и затянула, как это могла только она, с неподражаемым блатным колоритом. — Голуби летят над нашей зоной...
Дама на леопардовом покрывале приподнялась на локте и проводила нас взглядом.
— Ты сегодня все конкуренции! — сказал я.
— А девочка ваша просто статуэтка! — услышали мы за спиной.
Волкова обернулась и подарила даме свою самую очаровательную улыбку.
Чуть смущенные мы легли на свою подстилку.
— Вот так думаешь о человеке черт знает, что... — сказала Волкова.
— Помнишь, что мы первый раз подумали про Далёкова?
— Он тебе звонит?
— Нет, а тебе?
— Иногда.
— А мне почему не звонит?
— Он сказал, что ты не любишь Пастернака.
— Я не люблю Пастернака?!
— Ты сказал, что русский Гамлет провонял пастернаком.
— Я сказал, что русский Гамлет провонял пастернаком?!
— Ты сказал!
— Значит, провонял.
— Если честно, мне он тоже не весь нравится, хотя я не дура.
— А кто сказал, что ты дура?
— Спасибо! От кого еще это услышишь?
— Обращайся!
— Хоть с тобой можно поговорить о Далёкове. Сташевская о нем и слышать не хочет.
— Это из-за Абрам.
— Вы все просто помешались на вашей Абрам. Глаза ангела и водку не пьет!
— Между прочим, ангелы только водку и пьют.
— Все так смеются, когда ты её защищаешь, а я всегда говорю: «Что вы смеетесь, дураки? Может, она ему просто нравится?»
— Может, вам она — как кляча, мне — так просто в самый раз!
— Правда?
— Я на Вачу ехал, плача, возвращаюсь, веселясь.
— Нет! Правда! С кем еще можно так поговорить, как с тобой!
— Это потому, что я говорю с тобой языком Шекспира.
— Ты говоришь со мной языком Шекспира?
— А ты думала, на каком я с тобой говорю языке?
— Шекспира?
— Ты модная!
— Да! Я такая!
— Фашнэбл. Фасон платья стареет быстрей своего хозяина. Венецианский купец. «Троил и Крессида»: «Фо тайм из лайк э фашнэбл хоуст зат слайтли шейкс хиз партин гэстбай зэ ханд». Ибо время подобно модному хозяину, который слегка пожимает руку своему гостю на прощание.
— Нет, серьезно?
— Что б ты знала, слово фрэндить — «дружить» первый употребил Шекспир.
— Не фрэндИ!
— Не фрэнди! Лежишь тут в неглиже.
— Ну и лежу!
— Андрэст — раздетая. Укрощение строптивой.
— С чего это ты, правда, заговорил по-английски?
— Я всегда говорю по-английски. Всегда говорю по-английски, когда я в охоте.
— А ты в охоте?
— Я всегда в охоте. Всегда в охоте, когда ты андрэст.
Поднялся сильный ветер, и мы накрылись своей подстилкой.
— Первый раз в жизни загораю под одеялом! — сказал я.
— Я должна спросить у тебя одну вещь.