Сергей Журавлёв – Этот город называется Москва (страница 2)
Просто "Троица" Рублёва! А текст какой! Юрий Аделунг! Наследственный альпинист. В конце 80-х он нелепо (как, впрочем, многие, тот же великий Бэл, раздавленный посреди Петербурга на своей Волге финским дальнобойщиком) разобьется, упав с московской крыши во время коммерческой уборки снега. Уже появились такие фирмы.
«Мы с тобой давно уже не те,
Мы не живем делами грешными,
Спим в тепле, не верим темноте,
А шпаги на стену повешены».
Далёков, согласно сценарию, лишь поправлял очки, глядя вдаль и пытаясь разглядеть там Кавказскую Пленницу. Согласно тому же сценарию, я должен был, как баскетбольный тренер, жестами и мимикой подбадривать квартет, но меня буквально засосало за кулисы, словно там была самая настоящая Черная дыра. Так и поверишь во всякие легенды.
В закулисье, точнее, в пространстве, огороженном ширмами, вот уж минут десять, как заседал, другого слова не подберешь, на единственном стуле довольно грузный, лысоватый мужчина лет пятидесяти, известный большинству населения СССР, как «Борман» из «Семнадцати мгновений весны».
Рядом с ним крутились два Серёги — культорги «Алушты».
Серёга-1 был «в образе»: фартук горничной, сделанный из кружевной белой скатерти, на шее — гирлянда дешевых бус, на голове — белый парик с двумя толстыми косами и заячьими ушами, глаза подведены. Вскоре он прославится как один из главных создателей телепередачи «Веселые ребята», и честно говоря, я не встречал в своей жизни более артистичного человека. К сожалению, он совсем уйдёт в классическую музыку.
Серёга-2 тоже был в образе. В образе персидского воина, видимо, ускользнувшего от 300-сот спартанцев. Подрисованные бородка, усы, брови, вытянутые глаза, на животе — маленький круглый доспех из метательной пластиковой тарелки. В правом ухе — серьга. В 85-м он перепоёт на русском хиты группы Bad Boys Blue и Модерн Токинг, за что попадёт в «чёрный список» московской рок-лаборатории Министерства культуры СССР, а когда переменится ветер, станет главным диск-жокеем СССР.
— Да я вырос за кулисами! — сказал Серёга-1.
— Вот черт! — нахмурился Борман. — А меня шпана воспитывала! И на гитаре научила играть.
— Аккорды показали? — с невинным тоном поинтересовался Серега-1.
— Так то ж какое было время! — сказал Серёга с серьгой.
- Вру! - сказал Борман. - На гитаре меня учил Юрка Ряшенцев - моя мать и первая учительница в одном лице!
- Ряшенцев? "Пора-пора-порадуемся на своём веку"?
- И "Есть в графском парке черный пруд". Только вот так и не напечатал меня в "Юности" подлец!
— Юрьосич, — осклабившись вдруг и почти прося, сказал Серега-1. — Двенадцать строк... маловато... хотя бы еще четыре... Какая-то недосказанность... Просится...
— А вы всё повторите сначала, — предложил Серёга с серьгой, пританцовывая бедрами.
Борман посмотрел на него с добродушной улыбкой, потом на Серегу-1 и вдруг из добродушного медвежонка оборотился в самого настоящего партайгеноссе Бормана из "Семнадцати мгновений весны".
— Так, Сережа... отчеканил он низким, начальственно-небрежным тоном (точно обращался с какому-нибудь Мюллеру). — Твоё дело это — "до-о-о", "ре-е-е"...
Между тем, наши уже горланили третий куплет.
— Мы с тобой не те уже совсем,
И все дороги нам заказаны...
Далёков продолжал упорно молчать — постоянство признак мастерства.
Последний куплет был кульминацией номера.
— Море ждет, а мы совсем не там!
Такую жизнь пошлем мы к лешему!
— Боцман!!! — выкрикнула Волкова со своим деревенским прононсом.
И вот тут Далёков, наконец, дождался своего звездного часа. Он широко и с удовольствием шагнул вперед и что есть мочи рявкнул:
— ЯЯЯ!!!
— Ты будешь капитан! Наденем шпаги потускневшие…
— Далёков, ай лав ю! — крикнул из зала Саит, и скрипка Полины захлебнулась в еврейском проигрыше.
— Неслабо исполняет! — сказал Борман.
Серёга-1 поднял бровь и посмотрел на Бормана своим знаменитым саркастически-мечтательным взглядом: он закончил консерваторию!
Второй Серёга тоже что-то буркнул, он, хотя и закончил только музыкалку, но зато по классу скрипки.
Под несмолкающие крики и аплодисменты на сцену вышел Серега-1. В руках у него была папка. Заячьи уши подрагивали. Вслед за ним, сильно сутулясь, Борман с гитарой. Зал взорвался. Борман поклонился. Даже кланяясь, он смеялся.
— У меня тоже нет слов… — сказал Серега-1. — Поэтому говорить ничего не буду, просто выражу радость, по поводу того, что мы видим Юриосича…
— Живым... — сказал Борман.
В зале захлопали. Серега-1 открыл свою папку и поднял руку. Наконец, овации и выкрики поутихли.
— Из воспоминаний Мартина Бормана-младшего — сына «нациномер два», заместителя Гитлера Мартина Бормана! — прочитал Серёга-1 твердым баритоном и вдруг по-женски осклабился, и посмотрел в зал. — Сестра мне рассказывала, что лет десять назад в Берлине она случайно увидела по кабельному ТВ один советский сериал, он был черно-белый. Вот там, говорила она, актер, игравший Бормана, был просто вылитый отец!
Борман подошёл к микрофону.
— Как говорил все тот же персонаж, — сказал он смеющимся жужжащим баритоном. — все это детали. Теперь о главном! В отличие от киноролей… — он опять засмеялся. — почти все мои песни достаточно документальны… потому что я так устроен: не могу писать ни о том, чего я не видел, ни о том, чего я не знаю, ни о том, во что не верю. Песня, с которой я хочу начать, была написана на Кавказе, в хижине «Алибек». Я туда попал впервые в 1960 году в компании физиков наших замечательных… Нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм, Дмитрий Иванович Блохинцев, физик тоже замечательный, ну и несколько таких шаромыг, вроде меня…
Серёга-1 покачал заячьей головой в белом парике, сказал с чувством «Отец!» и с достоинством удалился.
Мы сели на пустые места на первом ряду. Борман все еще что-то рассказывал своим смеющимся голоском добродушного толстяка, хотя его грузность была обманчива. Я знал, что только гипертония мешала ему ходить в горы наравне с его командой – командой Московского «Спартака», а на горных же лыжах он катался, как профессионал, и даже потом, в марте 84-го, за день преодолевал до шести сложных спусков длиной по три километра, словно надеясь заговорить смерть.
— Мы подходили к хижине в темноте. Навстречу нам вышла женщина, как сейчас помню, Алла Веретенникова, и голосом врача спросила: «Товарищи! Есть ли среди подошедших люди с техническим образованием?» Как потом выяснилось, в хижине сломался движок – Л-3. Ну, мы, естественно, подталкивая вперед обоих академиков, залезли все в палатку, где стоял сломанный генератор. Осветили его фонариками, и нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм при гробовой, надо сказать, тишине долгое время рассматривал то, что было перед ним. Потом, обращаясь к Блохинцеву, он сказал: «Дмитрий Иванович, а ведь это же — двигатель внутреннего сгорания!». На что Блохинцев ему ответил: «Да, вы знаете… (смеется) …и очень оригинальной конструкции». (перебарывая смех, голосом Бормана) На этом, собственно говоря, помощь со стороны Академии наук была закончена. Утром снизу пришел механик и починил движок. Вот собственно в такой атмосфере и была написана песня «Домбайский вальс».
Глава. Живой звук
Каким-то необъяснимым образом я опять стою в актовом зале своей Болшевской школы 3, а на мне опять — мой школьный костюм, тесный, как последнее пристанище спелеолога.
Чертово воображение! Дело в том, что у меня больная привычка представлять своё будущее, могу унестись мыслями вперёд, хоть на десять лет, и потом всегда с удивлением возвращаюсь в свою семнадцатилетнюю шкуру. В пионерском лагере мы пережимали друг другу солнечное сплетение или сонную артерию — открываешь глаза и ничего не понимаешь, лежишь на траве, как младенец в люльке, над тобой все гогочут, а ты думаешь: так раз так, я хоть выходил из роддома? Глеб так однажды долбанулся затылком о землю, а нас с Митяем и Длинным из четвертой школы выперли из лагеря.
По плотности танцующих и оглушающему плюханью тарелок я понимаю, что это — выпускной. И на том спасибо! Правда, меня больше занимает другой, не менее удивительный факт: пошли как минимум уже вторые сутки, и ни паники, ни возмущения, что «это последняя песня». Да никто и не собирается расходится. Неужели директриса с учителями напоследок расщедрились?Толпа в темноте актового зала напоминает тени в Чистилище. Я там не был, но в этих грандиозных школьных мероприятиях действительно есть что-то потустороннее. Особенно, этот пьянящий запах школьной рыжей мастики, которой натирают паркет, в сочетании с запахом духов и голых девичьих плеч. Никаких бретелек. Либо же такие тонкие, что определяются только на ощупь.Тут по каким-то необъяснимым, разрозненным признакам я начинаю понимать, что мы — одни. Учителей можно понять, у всех дома семьи, свои взрослые дела. Наивные, ведь мы так вовек не разойдемся по домам. Тут я опять думаю, что не могли они вот так оставить всё на самотек и уйти. Наверное, толпа просто поглотила их. Никогда не видел на вечере столько народу. Должно быть все окрестные школы заглянули к нам на огонёк.
Дребезжит подструнник малого барабана, скребут пальцы по струнам, плюхают тарелки, нещадно резонирует микрофон. Слов Макса, как всегда не разобрать. А я думаю, интересно, кого бы я выбрал, если бы предложили послушать здесь и прямо сейчас на выбор в живую Машину времени и BONEY M? Нет, "Машина" — это как-то уже совсем их области фантастики. А вот Frank Farian мог бы обломаться и устроить концерт в нашей школе. Что-нибудь в рамках культурной акции для детей сотрудников ЦУПа, ЦНИИ Минобороны и прочих детей келдышей. Лично я, продал бы душу за возможность послушать живьем все хиты, начиная от 76 года — Daddy Cool, Rivers Of Babylon/Brown Girl In The Ring, Rasputin, Belfast, Mary's Boy Child, Painter Man, Hooray! It's A Holi-Holiday. Ну, пусть бы они спели только Sunny. Ведь пели же они в Кремлевском дворце. Да, я хотел бы послушать живьем Liz Mitchell. Лиз не такая красавица, как Maizie Williams — бывшая модель и Мисс Темнокожая Красавица. Но за то Лиз — настоящая ртуть, а ее голос, как крик райской птицы.