Сергей Журавлёв – Этот город называется Москва (страница 1)
Сергей Журавлёв
Этот город называется Москва
Глава 1. Великий Далёков из 6-й полубочки
Я давно заметил, что некоторые люди ближе к ангелам, чем к нам, простым смертным. Я даже не говорю всех этих ребят, вроде, Леонардо да Винчи, который, мало того, что рисовал, как Бог и прилетел с другой планеты со всеми своими инопланетными технологиями, так еще слыл среди современников идеалом мужской красоты, был ростом с хорошего волейболиста и гнул подковы, как калачи.
Но взять хотя бы моего друга Далёкова. Не бог весть какой красавец, но я никогда не мог, например, заметить, как он появляется на волейбольной площадке. Нет его, и вдруг — гам, тарарам, восторженные междометия, и он уже стоит среди нас и протирает очки с резинкой от трусов, придирчиво и, кривясь, смотрит на свет: чисто ли вытер? Потом прячет платок в задний карман рейтуз, одевает очки и давай растирать ноги. Меня всегда странно тревожило это зрелище — как он делает себе массаж. Слишком быстро, энергично, профессионально. (Будто не себе — своему телу). Как реаниматор массирует сердце. И я думаю: так, наверное, и должен массировать себя профессиональный массажист. Странное, смутное зрелище.
И всегда так было: очередь, не очередь, его тут же пускают и в нападение, на первую линию, в четвертый номер. Точно подчеркивая: да, игра на вылет, но Великий Далёков из 6-й полубочки — это зрелище, это удовольствие для всех.
И вот начинается. Он стоит, размахивает руками, разминает ступни, приседает, подпрыгивает, мается, как скаковой жеребец на старте. Мяч уже летит с подачи, а он все размахивает руками. Доразогревается. И вот мяч принят, мяч уже над головой распасующего. В эту секунду, я как никогда уверен: нет, великий Далёков — не совсем человек. Он напрягся как пума. Поправляет последний раз очки. Близоруко и отвратительно морщится. Он страшно близорук. Словно это еще пробная модель, временное тело, еще более временное и необязательное, чем среднестатистический хомосапиенс. И вот мяч приняли, второй номер дает подачу, и, конечно же, на него.
Дальше всегда происходило то, что ни мне, ни даже нашему физику-теоретику Глебу Сердитому, никогда было не понять. Как бы отвратительно ни был подан мяч, Великий Далёков успевал оказаться именно в этом месте и чуть ли не по пояс над сеткой. Нет, конечно, он при своем среднем росте редко выпрыгивал выше, чем по грудь, но впечатление было такое — он весь туда сейчас перевалится. Как он добежал, как прыгнул? Замечаешь лишь, что перед прыжком он низко и винтообразно приседает, словно ввинчивается в землю, и вот он уже не выпрыгивает, не летит — он висит в воздухе, и всем корпусом изгибается назад и влево, кажется, касается земли позади себя, его рука описывает круг, оставляя в глазах след, как от пропеллера. А сам он, сгибаясь пополам вперед и вправо навалившись пупком на трос, выстреливает мяч, и тут же его рука, словно в диснеевском мультфильме, вытягивается метров на десять и дотрагивается до земли в том самом месте на стороне противника, куда мяч в тот же миг грохает с жутким пушечным звуком.
Таких звуков вообще не бывает в волейболе, да еще на открытой площадке. Они рождаются и начинают грохотать с появлением на площадке Великого Далёкова. Белый след в воздухе — и гулкий грохот на стороне противника. Как бы низко, над самым тросом не висел мяч, какой бы блок ни маячил перед ним, происходило всегда одно и то же. Блок и Далёков не встречались в пространстве и времени, хотя я видел отчетливо, как его, казалось, уже загородили — мухе не пролететь. Нет, эта мельница взлетала в воздух, и тут же грохотал удар на стороне противника.
Для меня, как человека, чье детство, отрочество и юность прошли под заком дворового волейбола в Болшево, это было что-то абсолютно непостижимое. Сколько я не смотрел, я не мог понять этого фокуса. Иногда мяч катился по тросу, как шаровая молния по проводам, или был уже казалось в руках противника, недосягаем для нас, и, если эта летающая мельница, отступив перед очевидностью, то есть силой, над которой не властна даже его магия, не перегибалась пополам над тросом, то и тут: по тигриному подкравшись, обрушивалась одной кистью, сверху, и мяч все равно падал вертикально вниз, будто его выстрелили из катапульты, я не мог понять, как не вертел эту проблему со всех сторон.
Мне даже казалось, в этом есть что-то сугубо университетское, нужно было иметь, например, отца с тремя высшими образованиями и мать, профессора кафедры программирования в МЭИ, чтобы твоя расхлябанная кисть работала, как настоящая клюшка для гольфа.
Как правило, Великий Далёков считал ниже своего достоинства обмануть блок — банально перебросить мяч за спину. В крайнем случае пробьет блок насквозь. И я долго не понимал, почему никто не может закрыть его, остановить его, пока однажды сам не закрыл ему все ходы выходы. Он ударил прямо в руки, и меня просто отшвырнуло назад. Я даже успел подумать: и не удивительно, ведь я вишу в воздухе, без опоры. Он был не выше меня и вряд ли сильнее, но он вкладывал в удар абсолютно все, и все это обрушилось на меня: его позвоночник, его копчик, поясница, руки, плечи, ноги, кисть. Ладони у меня обожгло, а руки вывернуло назад так, словно я пытался остановить электричку.
Когда мяч был не у него, и дела шли плохо, он или немилосердно матерился, или то и дело вопил вверх, но время от времени, он извинялся своим профессорским тоном, просил сделать паузу, и вытащив из рейтуз платок, торопливо, но тщательно протирал очки. Мало кто мог так вот запросто остановить игру и несколько секунд при гробовой тишине протирать очки. Но стоило Великому Далёкову попасть в аут. И что тут начиналось! И обмани! И не лупи со всей дури, Шура! И перебрось! А он все лупил и лупил, и чем больше ему улюлюкали с обеих сторон площадки, тем больше он мазал. И поскольку он считал ниже своего достоинства обмануть блок, команда проигрывала игру.
Но, в любом случае, это было Зрелище. И не просто зрелище, все вокруг него начинали играть на порядок лучше. Кто не бил обычно, начинал бить, кто бил плохо, бил красиво. А я выкидывал такие фортели, что сам Великий Далёков охал что-нибудь одобрительное. Молодчик! — буркнет, бывало, своей московской скороговорочкой. Есть у него такое дурацкое словечко. А я и сам не понимал, как это у меня получалось: в тот день, когда я видел его игру, я мог бы повторить любое его движение, а, забивая безнадежный мяч, я часто не понимал, какая сила помогла мне успеть.
Разумеется, в стране с разваленными альпклубами и с разрушенной системой спасработ, если и могла кому прийти в голову идея "зимнего льда» - так это Далёкову. Зимнего льда, на котором невозможно остановиться. Зимнего льда соло. То есть - в полной автономии - "альпийском стиле", практически без использования верёвок, с подходом на лыжах.
Глава 2. Борман
— Юрий Аделунг....
Я заставив себя сфокусироваться на многоголовой гидре зрительного зала. Много лиц, много знакомых лиц. Я почти успокоился.
— Мы с тобой давно уже не те. Исполняет квартет «Алушта». Солист — Шура Далёков. Он же — Великий Далёков из 6-й полубочки. Он же Человек с неформальным прозвищем "Файв".
Девушки были в двусмысленных длинных футболках. Абрам вышла с бубном, Полина — со скрипкой, Волкова — с гитарой. Взъерошенный солист, понятно, был без инструмента. Видавшие виды плавки, на носу — древние очки в роговой оправе. В те далекие времена Великий Далёков разительно напоминал Шурика из "Кавказской пленницы".
По залу пробежал легкий ропот. Впрочем, очень даже не легкий. Позже я ненавидел ходить с ним по студгородку — он останавливался перекинуться «парой слов», буквально с каждым встречным-поперечным. Одно время меня это бесило, но по зрелом размышлении я понял, что к такими, как Далёков, нельзя подходить с общим аршином. К тому же своего пика они достигают, как ни странно, в институте. Пика во всем — в спорте, в любви, в дружбе, в общении, в чувстве жизни, в счастье.
Социальная реальность, работа, семья — для них это, как жизнь после смерти. Как сказал Макс Онипченко, «работа – как страшный сон», хотя это относилось, скорей, к работе Макса преподавателем. Позже Макс стоял у истоков МЧС. Один из его, можно сказать, воспитанников десять лет был начальником знаменитого «Центроспаса», а его заместитель и брат-близнец — стал Героем России. Это не значит, что первый брат не заслужил этого звания. Просто на родных братьев дают только одного Героя.
— Шура, ты будешь петь? — крикнули из зала.
— Ну, как не запеть в молодежной стране? — Далёков развёл руками и с тем бесконечным чувством, с каким он читал только Пастернака, продекламировал финал песни Семакова «Если б я был гитарой».
Будь я самим собою,
Спел бы я, а затем
Я бы сгорел в запое
Честно и без затей.
В зале заорали, зааплодировали, и, девушки, словно спеша отработать аплодисменты, тут же запели, пританцовывая бедрами и играя на своих инструментах. Получалось у них неплохо, особенно у Волковой — с первого класса со сцены было не выгнать.
Я смотрел на них и думал, что трио все-таки мне удалось собрать на славу!
Волкова - первая катастрофа моей жизни.
Полина - действующая невеста.
Абрам, Маша Абрамова, - Прекрасная дама. Одним словом, невеста великого Далёкова.