Сергей Журавлёв – Демон Эйзенштейна или Ангел должен улететь (страница 7)
Именно в этом сверхзадача сюжета и главный аттракцион, а вовсе не ангельский ответ Татьяны Онегину. Нет, понятен восторг литературной публики по поводу Татьяны, некоторые впечатлительные особы в обморок падали, когда Достоевский на открытии памятника Пушкину речь толкал. Но Онегина зачем сразу в Мойке топить?
Тем более что, (открою один страшный секрет) «ничтожество» Онегин — такой же автопортрет Пушкина, как и Татьяна. Там тоже Пушкин, его осмысленная лень, его грехи, его мужские слабости и пороки, его страсти, его фирменная пушкинская легкость, его утонченность, его вкус, его проницательность.
Об Онегине он говорит, как о ровне себе, а нужно иметь задатки гениальности, чтобы, как Феллини, читать «по абзацу из какого-нибудь философа», и при этом водить дружбу с автором романа «Евгений Онегин». Или цитата из другого автора: «Был бы ты холоден, но ты — тепл!». Онегин — не тепл. Это лед о двух ногах. Гений светской жизни, обольщения и сибаритства. Пушкин им явно любуется. С иронией, но любуется. Все-таки Татьяна тоже часть его.
Пушкина как-то спросили, кто истинный гений в его маленькой трагедии — Моцарт или Сальери. Тругоголик-перфекионист и или праздный гуляка? И кто он сам, Пушкин, — Моцарт или Сальери?
И, говорят, Пушкин ответил: «Оба!»
— Только вместе, и каждый по отдельности — меньше гения, — сказал Пушкин.
Лично мне Онегин представляется самым симпатичным героем русской классики. И какой финал! Какой разворот! Симпатия к герою романа — всегда на сопротивлении.
Вернусь опять к началу всех начал, и в том числе, жанра романа. Кто стал главными апостолами? Петр и Павел. Петр — самый брутальный и ершистый из спутников Иисуса, а Павел, вообще, враг, римский офицер, которого потребовалось ослепить, чтобы привлечь на свою сторону.
Мне нравится еще такое обвинение в адрес Онегина — бездельник. Ну, хорошо, а Татьяна вся в трудах, весь роман, аки пчела, аки пчела! Бездельник Онегин, да, бездельник, матерый лентяй и абсолютно лишний такой человечище, но только это не его вина. И даже не его беда. Не будь Онегин бездельником, Онегиным стал бы другой. Онегин деятель просто не попал бы в роман. Конечно, напиши Пушкин такой роман, о положительном Евгении, Писарев с Гончаровым восхитились бы, сукин сын, то да сё, да Пушкино оно надо?
Так и быть, открою еще один секрет. Совсем страшный. Герой великой пронзительной истории, романной истории, — всегда бездельник. Возьмите роман, который произвел на вас самое сильное впечатление, и он будет о бездельнике. Золотой век русского романа начался с появления на свет материала для него — более или менее образованного бездельника. Это не случайность и не традиция, это закон эстетики. В бумажной тюрьме романа уживается только бездельник. Покоритель Северного полюса или борец с самодержавием выскользнет оттуда, как намыленный. В лучшем случае, это помещик, который чем-то и кем-то там управляет. Исключение из правила — Базаров: не только ерундой занимается, но и мужиков лечит.
Но, как бы то ни было, не будь у древних греков рабов и массы свободного времени, не было бы у нас никакой мировой культуры. Человек остается человеком, пока он свободен, в том числе и от добывания хлеба насущного.
Человек дела, профессионал, трудоголик — функция человеческого занятия. С точки зрения эстетики романа, конечно. О человеке с профессией еще можно что-то наскрести для хорошего фильма, да и то, если это женщина. Скажем, стюардесса. Турбо-реактивный ангел. О мужчине с профессией даже фильм — это всегда жанр. Семнадцать мгновений весны. Улицы разбитых фонарей. В крайнем случае, «Девять дней одного года». Но на роман никогда не наскрести о каком-нибудь профессионале. Житие, жизнеописание, автобиография, ЖЗЛ, все, что угодно, но только не роман. Потому что роман — это история души, а «душа по природе своей — христианка». А что такое христианин по Гамбургскому счету? Христианин по Гамбургскому счету это — «брось все и следуй за Мной».
Как сказал поэт и куртуазный маньерист Андрей Добрынин: «У тех, хоть оправданье есть: мозги разъевшая забота, а вам, тем более, не в честь считать меня за идиота».
Единственное исключение — герой романа может быть писателем, ну репортером, который хочет стать писателем («Фиеста» Хемингуэя), но только потому, что писатель — метафора Творца, Бога, а из приключений Бога на земле вышли все романы.
В средневековом Китае была категория населения, которая не входила ни в какое сословие, не подлежала переписи, не платила налогов, но и не пользовалась поддержкой государства. Это нищие, бродяги, поэты, что часто было одним и тем же, охранники, бандиты, что, как у нас в 90-у, на 100% было одним и тем же, проститутки, журналисты... Называлась эта прослойка общества «люди рек и озер». Цзян ху, по-ихнему.
Спектр их был крайне широкий, но объединяло всех этих людей чувство внутренней свободы от государства. Великий До Фу был человеком рек и озер. «Что собираешься делать?» — спрашивает приятель одного из героев Визбора. «Стану озером, буду лежать, отражать облака».
И, наконец, о стилистической экспертизе письма Онегина, которое многим экспертам кажется верхом пошлости. Стихи, конечно, дело вкуса. Но история, в общем-то, старая. Маяковский — тот, вообще, бросал, бросал Пушкина в набежавшую волну, а потом встретил Лилю Брик, и сутками бубнил пошлые строчки пошлого письма пошлого Онегина: «Я знаю, век уж мой измерен, но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я».
Глава 9. Есенин-Вольпин — сын гения
Гулял Сергей Александрович, но не зря гулял.
Его внебрачный сын («Точная твоя копия в детстве!»), математик, философ, поэт, Александр Есенин-Вольпин, был первым из советских диссидентов, который выдвинул идею возможности и необходимости защищать права человека путём строгого следования советским законам и требования соблюдения этих законов от властей. То есть сами-то законы отличные, но государство, собака, отказывается их соблюдать.
Сын великого поэта, чье самоубийство инсценировало ЧК, убеждал своих единомышленников, что, если бы государство соблюдало свои собственные законы, его отец бы не висел на трубе в «Англитере», а советские граждане не оказались бы в положении бесправия. Этот принцип стал одной из основополагающих концепций правозащитного движения в России.
Но всё это было потом, а пока, в 1949 году, сын Есенина (за чтение своих стихов) был помещён на профилактическое оздоровление в Ленинградскую спецпсихбольницу, а в сентябре 1950 года как «социально опасный элемент» выслан в Карагандинскую область сроком на пять лет.
Амнистирован после смерти Сталина в 1953 году. Но профилактика не помогла. В 1959 году он вновь помещён в спецпсихбольницу, где провёл около двух лет.
В 1965 году Есенин-Вольпин организует «Митинг гласности», прошедший 5 декабря на Пушкинской площади в Москве — первую в послевоенном СССР публичную демонстрацию протеста. Основным лозунгом митинга, на который собралось, по приблизительным оценкам, около 200 человек (включая оперативников КГБ и дружинников), было требование гласности суда над арестованными незадолго до этого Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Митингующие также держали плакаты с призывом «Уважайте Советскую Конституцию». На митинге раздавалось в качестве листовки составленное Есениным-Вольпиным «Гражданское обращение», до этого распространявшееся организаторами митинга и сочувствующими. Как водится, прямо с площади Сергей Александрович был приглашен на допрос.
В феврале 1968 года был вновь этапирован на лечение в рамках нового веяния — карательной психиатрии, которую следовало бы, как позже теорему, назвать именем Есенина-Вольпина, потому что с него-то она и началась в СССР.
В ознаменование этого передового начинания ряд известных математиков подписали так называемое «Письмо 99» с протестом против его насильственной госпитализации.
В психиатрических больницах и тюрьмах Есенин-Вольпин находился в общей сложности 14 лет с диагнозом «вялотекущая шизофрения». Так, например, ему вменялась разработка концепции ультрафинитизма — радикальной формы метаматематического финитизма, в которой отрицается бесконечность множества натуральных чисел, то есть поддерживается «увеличивающийся» диагональный аргумент Кантора и отрицается «уменьшающийся» аргумент Гёделя. Мало этого, Вольпин попытался доказать непротиворечивость системы аксиом Цермело-Френкеля и настаивал, что такое доказательство не будет означать доказательство противоречивости этой системы аксиом, что следовало бы из теоремы Гёделя, глубоко ошибочной. Разумеется, отсюда было два шага до «взрывного» увеличения бытийных царств, то есть, помимо реального и идеального существования следовало бы признать дерево натуральных рядов промежуточных родов бытия, что, в частности, полностью похоронило бы «аргумент» о «третьем человеке», выдвинутый Аристотелем против Платона.
Тем не менее, Юрий Савенко — российский психиатр, президент Независимой психиатрической ассоциации России - уверял, что у Есенина-Вольпина была в действительности лишь циклотимия. Или, как писал в медицинской карте его первый врач, «ш