Сергей Журавлёв – Демон Эйзенштейна или Ангел должен улететь (страница 6)

И тут текст О'Нила, разумеется, встает на дыбы, а потом и с ног на голову. Злоба и ненависть сварливой жены обретают прямо противоположный смысл. Весь ее несносный напор — лишь способ убедить себя в том, что любимый человек жив. Что он не оставил ее.

Смыслов тут распускается, вообще, целый букет. Это и женский Идеал, достойный Пушкинской речи Достоевского, Идеал, который, в данном случае, не может смириться со смертью любимого мужчины.

Это и непременное соседство ненависти и любви.

Это и метафора любого расставания. Любых отношений.

И есть еще такой замечательный смысл. По сюжету пьесы жена поэта — то ли белошвейка, то ли девушка с пониженной социальной ответственностью, то ли, как это часто бывало в старые времена, горбатится и там, и там. И есть указание на то, что она — неудавшаяся актриса. Так вот в спектакле Виктории Латышевой миссис Роуленд — настоящая героиня. Потому что этот классический «андедог», актриса неудачница, показывает нам, кто она есть на самом деле. И предстает перед нами великой актрисой, лицедеем, режиссером, и вне какой-либо болезненности (и это блестяще делает Виктория Савина) ставит и играет пьесу для себя — пьесу, в которой ее муж — жив, лежит, как ни в чем ни бывало, за стенкой, и она вот-вот выманит его на свой нехитрый завтрак.

Глава 7. Потоп

Потоп

(пол.Potop)

1974 год

Польша, СССР

Режиссёр: Ежи Гоффман

В ролях: Даниэль Ольбрыхский, Малгожата Браунек, Тадеуш Ломницкий,

Казимеж Вихняж, Франтишек Печка.

Этот фильм, ставший культовым для советских мальчишек, я посмотрел лет сто назад. Да что там — двести! Но все эти годы я помнил, каким кумиром был для нас пан Кмитиц. Как он любил свою белокурую пани, этот грубый и, не без греха, вояка! Как подтягивался на левой руке, схватив за пасть шведскую пушку: «На тебе песик, колбаску!» Как терпел и не издавал ни звука, когда враги жгли ему голый бок факелом...

И вот не так давно вдруг захотелось прочесть сам роман. Нормальная, казалось бы, ситуация.

И вдруг произошло нечто-то странное, что-то невообразимое. Что-то... В общем, черт знает, что произошло! После знакомства с литературной основой фильма, романом Генриха Сенкевича «Потоп», у меня такое чувство, словно старый школьный друг вдруг оказался маньяком. И как минимум, человеком, с которым у меня нет ничего общего.

Сенкевича я не читал, но всегда считал отличным писателем. Потому что много хороших фильмов сделано по его книгам, тот же детский боевик с невинной любовью — «Приключения в Азии и Африке». И, надо сказать, уже после «Потопа» я прочел «Камо грядеши», и с удовольствием прочел, хотя мне и показалось из романа, что в этой святой истории — главное дикие звери, пожиравшие на арене первых христиан.

Но тот макияж, который как оказалось, Ежи Гофман смачно накидал на роман, а точнее, то, что было под макияжем, потрясло меня до самых глубин детской памяти.

Оказалось, что советский режиссер Ежи Гофман и замечательные социалистические актеры — великий Ольбрыхский, Франтишек Печка в роли комичного разбойника, Юрий Яковлев, озвучивший главного комиссара всей этой сарматской трилогии — полковника Владыевского, — все как-то очень смягчили. Напустили гуманистического тумана в роман польского классика и, если верить интернету, одного из главных идеологов сарматизма.

Нет, например, и в помине антисемитских монологов благородного Владыевского, нет расистских сентенций сармата-шляхтича Камица по адресу простолюдинов, всех этих поляков, литовцев и прочих недочеловеков славян. Правда, в детстве, когда мы буквально пьянели от этого фильма, от пана Кмитица все равно слегка бросало в дрожь («прикажу ремней со спин нарезать!»), но весь этот терпкий шкляхтетский сюр тонул в череде его дюмасовских подвигов и любви к прекрасной панне Александре. В первоисточнике же эта история выглядит вовсе не так феерично.

Значит так, некий дикий барин, Андрей Кмитиц, который даже в те легендарные времена беспрерывных войн, смут и всеобщих грабежей прославился как маньяк, насильник и атаман уголовного отребья, под влиянием любви к прекрасной пани из древнего рода Белевичей становится разведчиком, спецназевцем, военачальником, артиллеристом, диверсантом (подорвал шведскую царь-пушку), в общем патриотом. Более того, в духе романов Дюма чуть ли единолично спасает короля и выигрывает войну со шведами. Ничего так арка героя!

«Тебе простятся любые преступления, если ты послужишь как следует своему отечеству», — внушает Кмитицу его ангел хранитель — полковник Владыевский, который на протяжении всего романа терпеливо напутствует Кмитица: то саблей пол лбу, то уговорами, то партийным билетом по щекам. Пани Александра не менее прекрасно подсказывает, как спасти свою репутацию и вернуть ее поруганную любовь: «Ты их убивал и грабил, теперь — вознагради!» Золотые слова!

Что же за штука такая «сарматизм»?

Сарматизм головного мозга — это такая вещь, из-за которой Достоевский (сам частично поляк) польских дворян (шляхтичей) на дух не переносил. У него были друзья в Польше, но если сыщется в его книгах полный подонок — то всегда это будет какой-нибудь облезлый польский барин. Это, конечно, не справедливо, но Достоевского можно понять и простить: для него как человека, мотавшего срок, Польша ассоциировалась с тем, что мы сейчас называем шансон. Правда, до Мишки-Япончика, известного полководца Гражданской войны и первого вора в законе, было еще далеко, но не даром же Достоевский был пророком.

Если коротенько, сарматизм — это идеология Польской шляхты. Полу-уголовная (блатарь-шляхтич скорей умрет, чем будет работать), полу-расистская: польское дворянство, шляхта и послушный ему народ — это две расы: древние сарматы, воевавшие еще с римлянами, противопоставляются расе рабов — диким полякам, литовцам, русским и прочей «ватной чухони с Востока». Но главная краска сарматизма — это гонор. Это запредельная гордость.

Тот же пан Кмитиц просто бесился, если нелюди-простолюдины пробовали ему в чем-то перечить. «Если что не по мне — смерть!» — похваляется он на первом свидании. Без зазрения совести этот рыцарь насилует молодых крестьянок, убивает их отцов и братьев. Однажды его шайка в одном месте пограбила и понасильничала, а в другое пришла просто потанцевать. И шайку шляхтичей «ни за что!» порезали. Озверевший Кмитиц сжег и порубил в капусту обидчиков, не пожалев стариков и детей. Нет, и у Сенкевича Кмитиц переживает и корит себя. Какой роман без переживаний. Но корит он себя, главным образом, потому, что его «Оленька» не так его поняла. Ну, и вообще — за «горячность».

Даже в фильме Гофмана изобразительный ряд очень точно отразил дух той эпохи: прекрасные, как эльфы, сарматы шляхтичи и неуклюжие, грязные, лохматые крестьяне-славяне — то ли гномы, то ли хоббиты.

Справедливости ради, надо заметить, что и Россия тут нагрешила не меньше. Информированные источники, вообще, уверяют, что Гражданская война в России была войной двух рас. И красные победили, потому что «крестьяне красной армии лапти сплели, а белой не сплели».

P.S. Конечно, мы тут все, как в Лувре, а политика — низкое дело. Просто с высоты наших дней все эти сарматские красоты кажутся довольно комичными.

Глава 8. Человек рек и озёр

«Онегин, добрый мой приятель...»

Смотрел недавно видео-урок о «Евгении Онегине», для школьников, но весьма пасквильный, и вдруг вспомнил, что с детства, моего советского детства, слышу эту байку, эту телегу про Онегина. Мол, дескать, ничтожество и, вообще, не понятно, чего он забыл в таком великом романе и гнать его оттудова поганою метлой!

Признаться, не понимаю этой боевой стойки. Особенно, на уроках литературы. Положим, Писарев и Гончаров не смотрели «презренного» Тарантино. Не смотрели даже наш телевизор, не слушали ни Соловьева, ни Навального, и поэтому Чацкий Гончарову так застил глаза, что и Онегин уже недочеловек. Но мы-то в XXI веке живем. В постмодернизме третьей степени как-то тут обретаемся.

Да, пародия, да, месть Байрону и Раевскому и т.д., но не бывает так: три четверти текста гениального романа в гениальных стихах посвящены герою, а герой — никто и звать его никак. Высокомерное животное. Бубнит через губу. Высмеивает и презирает все, что не понимает. А не понимает все, что видит.

Нет! Хочется встать на дыбы и выразить свой категорический протест.

Два героя у романа, Татьяна и Евгений, заветный вензель «О» да «Е», но и при таком паритете, тело романа — мужское, тело — Онегин. Татьяна — идеал человека и апофеоз русской женщины, и к тому же — автопортрет Пушкина, его души, его таланта и чести, и все-таки линия Онегина серьезней. И религиозней, и глубже. Пушкин здесь явил себя в оригинальной ипостаси — предтечи автора «Криминального чтива», который, как известно, якшается с самыми ничтожными представителями рода человеческого и поднимает их до праведников. Чтоб вы знали, так Христос поднимал до небес равноапостольную Магдалину и разбойника Благоразумного.

Понятно, что роман Пушкина начинается с какого-то петербургского мажора, но новая встреча с Татьяной и его запоздалая первая любовь преображает малообразованного, невротичного денди в Христа романа, точно также, как встреча с Соней Мармеладовой, преображает Раскольникова в Христа «Преступления и наказания».