Сергей Журавлёв – Демон Эйзенштейна или Ангел должен улететь (страница 5)

И хотя в Раю есть ножи, и можно порезаться, нейтринный палец заживает, как на Терминаторе. Кэмерон — Terminator-2 — на этих штуках собаку съел… Бедный Крис… Бедный Клуни… Вроде бы и сняли, по уверению оскароносцев, что-то среднее между «Одиссей 2001» и «Последним танго в Париже», а никак не оставят в покое его, клуниевский зад.

«Это, безусловно, расстраивает меня, — признавался сам Джордж. — Фильм, снятый по замечательному и глубокому роману Лема, ставит вопросы совсем другого порядка — о космосе, о человеческих взаимоотношениях. Но неизменно все интервью оканчиваются вопросом о моей голой заднице».

Орфей спускается в Ад

Но, действительно ли, так плох этот ремейк фильма Тарковского?

Посмотрим на стриптиз Клуни с другого ракурса. Сам, Тарковский, например, хотел, чтобы в фильме была эротика, и «Солярис» должен был подсылать Наташу Бондарчук обнаженной. Но наши советские клоны приходят одетыми! Говорят, Тарковский по мере съемок все больше влюблялся в свою Хари-Наташу. И влюблялись в Хари и зрители. И влюблялся в нее Содерберг. И, наверное, сам Тарковский «виноват» в том, что в конце концов был снят фильм, оспаривающий его высокий финал.

Напомню, что Содерберг — это человек, снявший к тому времени не только оскароносный «Секс. Ложь. Видео», но и не менее оскароносный «Траффик», и по крайней мере, в фильме, пути борьбы с героиновой чумой выглядят убедительно.

Может быть, этого американца, который не привык поражениям, возмутила обреченность любви к нейтринной Хари, к трогательной нейтринной Хари, которую невозможно не жалеть и не любить как раз потому, что она — создание океана. Это — душа, которой дали вкусить земной любви, но не разрешили родиться. История ангела в жанре научной фантастики. И моральная победа лже-Хари над скептиком Сарторисом (Анатолий Солоницын) — одна из самых впечатляющих сцен мирового кино. Именно Хари с ее любовью возвращает чувство жизни и разум свихнувшемуся Снауту, и тот подводит итог: человеку нужен только человек.

Так неужели же нельзя все вернуть и преодолеть? И переписать законы Мироздания? Разве у каждого, кто видел «Солярис» Тарковского, не возникало такого чувства?

Не выдержав смерти последнего клона Реи, Крис остается умирать на станции. Некая потусторонняя организация в лице Мироздания прощает влюбленных. И устраивает им встречу за гробом. Даже мифический Орфей, спустившийся в Ад, не сумел вызволить свою Эвридику. Это под силу только американскому герою, который никогда не оглядывается. Только Джорджу Клуни — бандиту из «От заката и до рассвета», который перестреляв легион вампиров, делает вывод: «Если есть Ад, то должен быть и Рай».

«Я приветствую действенное отношение к любви», — сказала Наталья Бондарчук, посмотрев новый «Солярис».

Глава 5. Турбины и Ко. Тусовочный роман

В «Белой гвардии» — живой дух истории, апокалипсис, писанный с натуры, что, на самом деле, довольно редкая вещь для классической прозы. Чего стоит только бронепоезд Тальберга: «Он пробежал восемь верст в семь минут, попал на Пост-Волынский, в гвалт, стук, грохот и фонари, не задерживаясь, по прыгающим стрелкам свернул с главной линии вбок и, возбуждая в душах обмерзших юнкеров и офицеров, скорчившихся в теплушках и в цепях у самого Поста, смутную надежду и гордость, смело, никого решительно не боясь, ушел к германской границе». Ради таких вот импрессионистских, сделанных на воздухе «мазков», даже Толстому пришлось заимствовать у Стендаля (участника битвы при Ватерлоо) целые страницы.

Булгакову не нужно вклеивать и в свой роман куски чужих художественных свидетельств, и недавно опубликованные мемуары и документы лишь подтверждают это: Булгаков — очевидец самых страшных и драматических эпизодов падения гетманского Киева, в том числе, и бесславного боя безусых юнкеров с петлюровцами.

Но ладно — история. Сны, видения производят такое же впечатление истинного опыта, на этот раз мистического, и, во всяком случае, такие сны могут видеть только люди, на глазах которых, самым ужасным образом, с баржами заложников, с подвалами, полными людей с простреленными затылками, гибла тысячелетняя культура.

Но есть в романе еще одна линия, еще одна мелодия, не слишком заметная, особенно после первого прочтения, но именно она стала главной в «Днях Турбиных» — пьесе, написанной по канве романа. Это тема дома Турбиных. Дом Турбиных — синоним того, что сегодня принято называть «тусовкой», «тусой», «тусняком» в самом высоком значении этого слова. В подлинной, искренней тусовке, отходят на дальний план мелкое тщеславие, «понты», поиск нужных знакомств и прочий PR и JR. Остается — чистый «кайф», кайф широкого человеческого общения и эмоциональной близости. Некоторые считают тусовку антиподом семье («Новый Год —семейный праздник», «любите вчерашний борщ — приходите завтра» и т.д.), но это совершенно не так. Между Тусовкой с большой буквы «Т» и гармоничной семьей может стоять только знак равенства. Двери тусовки всегда открыты и здесь не удивятся ни друзьям, которые приходят и остаются, ни нелепому кузену из Житомира. Есть в этом что-то патриархальное, общинное, цыганское, что-то от жизни «настоящих индейцев» (потому им везде и «ништяк») И как ни были биты судьбой те или иные люди тусовки, с горечью надо признать: они счастливы, не мы.

Разумеется, идеальная тусовка бывает разве что в романах, но и романов таких на удивление мало. Их мало, хотя любой уважающий себя классик стремится написать хотя бы один роман с полноценной тусовочной линией. Бальзак, например («Отец Горио»), но вышло несколько натянуто, эгоцентризм не спрячешь. А вот Дюма создал один из величайших тусовочных романов — «Три мушкетера». Сказались миллионы франков, потраченные на пиры с участием многочисленных друзей и бесчиленных приятелей. На смертном одре Дюма перечитал «Граф Монте-Кристо» и сказал: «Отличный роман! Но с «Тремя мушкетерами» не идет ни в какое сравнение!»

К «тусовочным» шедеврам можно смело отнести «Гаргантюа и Пантагрюэль» (причем у Рабле государство — это одна крепко спитая компания); рассказ («минироман») «Зеленая коса» Чехова; «Фиеста», «Праздник, который всегда с тобой», «Острова в океане» и отчасти «Прощай, оружие!» Хемингуэя; «Романтики» Паустовского, «Квартал Тортилья-Флэт» Стейнбека; кризис жанра представлен, например, «Пляжем» Гарленда, а авангард — «Бродяги Дхармы» Керуака. Тусовочными можно назвать и многие страницы «Войны и мира», «Анны Карениной». Именно тусовочное мышление Вронского пришло в непримиримое противоречие с всепоглощающей и эгоистичной страстью Анны Карениной. Потому что у тусовки — только два девиза: «ничто не слишком!» и «пошли к нашим».

Роман «Белая гвардия» — настоящий шедевр тусовочной прозы. Герои романа радуются жизни, любви и дружбе в самом пекле гражданской войны, в Киеве, осажденном Петлюрой. Каким-то чудом в квартире Турбиных сохраняется нормальный быт, «кремовые шторы», лампа под абажуром, всегда белая и накрахмаленная скатерть.

В «Белой гвардии» Алексей Турбин умирает от ран и тифа, а в «Днях Турбиных» все остаются живы: они заслужили этот дом и этот покой.

Тусовка — тайна. Но, возможно, часть этой тайны немного приоткрылась в одном из снов Алексея Турбина. В том, где ему являются погибшие товарищи.

— Как же вы? — спрашивал с любопытством и безотчетной радостью доктор Турбин, — как же это так, в рай с сапогами, со шпорами? Ведь у вас лошади, в конце концов, обоз, пики?

— Верьте слову, господин доктор, — загудел виолончельным басом Жилин-вахмистр, глядя прямо в глаза взором голубым, от которого теплело в сердце, — прямо-таки всем эскадроном, в конном строю и подошли. Гармоника опять же. Оно верно, неудобно... бабы, говоря по секрету, кой-какие пристали по дороге...

— С бабами? Так и вперлись? — ахнул Турбин.

Вахмистр рассмеялся возбужденно и радостно взмахнул руками.

— Господи боже мой, господин доктор. Места-то, места-то там ведь видимо-невидимо.

Глава 6. Горло бредит бритвою

2018

Москва

Культурный центр «Энтузиаст» / Театр «ГРАНАТ»

Моноспектакль «Завтрак»

По пьесе Юджина О'Нила «Перед завтраком»

Режиссер-постановщик: Виктория Латышева

Художественный руководитель: Арман Хачатрян

Миссис Роуленд — Виктория Савина

У Юджина О'Нила есть довольно простая и бодрая монопьеса про то, как миссис Роуленд, без наркоза, пилит своего мужа-поэта. А тот уже не то, что заработать пару центов не в состоянии, у него нет сил даже с постели встать, а горло его давно бредит бритвою.

Но у жены поэта что-то совсем плохо с интуицией, и она только пуще прежнего чморит своего, то ли Рильке, то ли Бодлера. Заставляет этого недочеловека хотя бы побриться. Чем этот педагогический напор с бритвой закончился, понятно, хотя самоубийцу не показывают. Это же, говорю, монопьеса: слышен вскрик, потом что-то льется на пол. Звук упавшего тела. Жена заглядывает в комнату поэта, вскрикивает в ужасе и убегает. Такие дела.

И вот, что две русские женщины, две Виктории, сделали с этим экшеном классика американского театра.

Во-первых, они сдвинули действие вперед и где-то так на год. Год прошел с тех пор, как бедолага поэт, то ли помер, то ли руки на себя наложил. Это не уточняется. Нет даже прямого указания, что миссис Роуленд опять стала мисс. Как бы — интрига, но весь строй спектакля держится на том, что человек за стеной — давно мертв. Его больше НЕТ.