Сергей Жарковский – Времена смерти (страница 106)

– Дровишек надо подбросить… – говорил он сам себе тихонько, но я всё слышал, а он уходил из клуба, возвращался через минуту с охапкой частей нарезанного дерева и по одной закладывал эти части в костёр, горящий внутри железного куба недалеко от меня справа. Да, навидался я костров. – О сладок дым продуктов сгорания! – говорил он, поднимаясь с корточек и отряхивая ладони и живот. – Жаль, что сейчас не утро. Я бы был вправе сказать: люблю запах горящих ботинок поутру! Шутка, выживут твои ботинки. Ты не обращай внимания, я цитирую, я цитирую… Цитировать безопасно, парень, слова чужие, отвечать не тебе. Подлый приёмчик! Меня и самого уже тошнит от цитат. Дотошнит, и стану я совершенно нормальным. Ты ещё соскучишься. А видал, парень, какой у меня чугунный чайник? Это, парень, настоящий инопланетный артефакт! А какая на мне курточка? – Он хохотал, горстями бросая в чайник чайный порошок из хорошо мне знакомой стандартной упаковки, хохотал, понимая неведомый мне смысл своих слов, хохотал, наливая в чайник какую-то тягучую жидкость из зелёной бутылки. – Ты видел «Звёздные войны»? Нет? Был такой трёхсерийный фильм-сказка на моей великой старой доброй Земле, планете непростой… Чего ты, что я сказал? «Планета непростая»? Экзюпери, мой мальенький друг, – (Он так произнёс – «мальенький»), – да, да, у нас с тобой общие знакомые, о счастье. «Мне всегда казалось, что в наших песнях и в этой книге… хм-хм, скорее наоборот, в этой книге и в наших песнях… очень много общего…» – И он хохотал непонятной мне шутке, отводя в стороны чайник и только что налитую большую чашку.

– Жаль, что ты не видел «Звёздные войны», – говорил он, помогая мне выпростать из-под ткани одну руку и вставляя мне в неё чашку. – Я, парень, уже тысячу лет играю в Оби-Ван Кеноби, – доверительно сообщал он, придвигая большой лакированный ящик с расчётом, чтобы, когда он, Янис Порохов, на ящик сядет, мне бы не пришлось скашивать глаза. – Тысячу лет: с тех пор как кончилась первая тысяча. И это не смешно! – (А я и не думал смеяться.) – Ты, может быть, сейчас вообразил, что это метафора – «тысяча лет»? Ошибаешься. Смею вас уверить.

– Пей! «Не пей. – Почему? – Вино отравлено! – Что придумал, подлец!» Чего ты дёргаешься, это опять цитата! Пей, это, во-первых, чай, а во-вторых, не ядовитый, – сообщал он. – Сахара нет, налил сиропа… Ты не должен считать меня праздным болтуном, – говорил он мне с упрёком. – Я просто рад, рад я, ну все мы люди, все мы человеки, каждый в своём роде, но – все. Ну что, Марк Байно, парень – «чокнемся чаем»? «На поцелуй»? Ну вот ещё, с тобой цаловаться!

– Ты согрелся? – спрашивал он, отхлебнув из своей чашки в очередной раз. – Чай, парень! Жаль, что сейчас не пять часов. А помнишь: «С тех пор у нас всё время файф-о-клок!» – Он хохотал. – Я хотел плеснуть тебе спирта, но поверь мне! – Он делал трагическое лицо. – Рано пить спирт! Слишком рано! Или тебе ничто не слишком? Я тебя не утомил? – Он прыскал в свою чашку, совершенно как будто только что вылупившийся из секвенсора девственник. – Выпить мне, конечно, хочется с тобой… Прямо-таки патологически. Ты знаешь, что такое «патологически»? – Тут я кивал, шептал: «Знаю…», чем приводил Яниса Порохова в восторг – совершеннейший, если не сказать – сумасшедший. Так продолжалось, наверное, час. Пока мне не понадобилось в туалет. Я дал ему это понять, он вскочил – он очень легко и красиво двигался, как хорошо отрегулированный робот, – он вскочил, схватил с печки ботинки и бросил их мне под ноги.

– Надеюсь, ты по-маленькому, – сказал он заботливо. – По-большому тебе сейчас, хобо, нежелательно. Кстати, ты знаешь, что «по-маленькому» называлось у нас «сурлять»? Пойти посурлять… А по-большому – поверзать… Так вот, верзать тебе сейчас будет не очень здорово. Ты давно ел?

– Нет, мне помочиться… – сказал я. – Я ел давно. – Я больше понимал его по его интонациям. У него был выразительный голос.

– Хорошо. Обувайся. И не сочти за жадность – есть тебе действительно нельзя. Пока грудь, как бы, не зарастёт побольше. Два дня. Запомни!

И он помрачнел. Пока я распутывался, попадал носками в ботинки, вставал, с трудом ловя вертикаль, он и помрачнел. И больше не шутил.

На вид ему тысячи лет не было. По меркам космача он, конечно, был стар, но за прошедшие сутки я успел насмотреться на стариков Рукинштейна и Мерсшайра, так что по изношенности кожи на лице, по каким-то ещё, ещё неотчётливо осознаваемым мной, признакам – Янис Порохов был где-то старше первого и моложе второго. Пока шутил и улыбался. А помрачнев разом стал старше, опередив и Мерсшайра…

В Космосе мы все из одной пробирки, отличия считает и разбрасывает вычислительная станция секвенсора. Я не раз слышал от старших, что как будто земляне нас между собой почти не различают. Не знаю. Если говорить о росте, то – правда: 172–170 у нас рост; но верно и обратное: когда стоял я над хорошо ухоженным унитазом в клубном гальюне (со штатно работающей сантехникой) и пытался вспомнить лицо моего гостеприимного хозяина, всего несколько секунд назад виденное, то собиралось передо мной нечто среднее из лиц Мерса, Бори-Бля, Хана, Порохова и актёров из земных фильмов. Когда я вышел из туалета, сложившийся образ настолько окреп, что Янис Порохов, встретивший меня посередине клуба, показался мне незнакомцем. Да, Янис Порохов несомненно был землянином, и да, несомненно земляне были для нас, космачей, одинаковы в своей разности… Но я всё равно спросил его:

– Янис, вы из экипажа Марты Кигориу?

Он сразу кивнул, – но не на мой вопрос, а тому, что этого-то вопроса он и ждал, и дождался.

– Нет, парень Байно, – он ответил. – Я настолько не из экипажа Марты Кигориу, что мало того, что неотчётливо знаю, кто такая Марта Кигориу, так я вообще, как бы, ни из чьего экипажа, парень.

– Вы землянин, – сказал я.

– Да, я же говорил. – Он кивнул. – Я родился на Земле, в Москве, в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. И жил там, можно сказать, долго – до одна тысяча девятьсот девяносто шестого года. Ты сядь. Сядь, парень, на этот вот деревянный ящик. – Я оглянулся и сел на «этот» лакированный деревянный ящик. – Но очень давно я родился, – продолжал Янис Порохов, – очень много собственных лет назад. – Вот тут была усмешка. Последняя усмешка Судьи Яниса Порохова, которую я видел. – Очень много назад. Так что я вряд ли очень уж, как бы, землянин. Так… – Он показал пальцами когтистые «кавычки». – Немного.

– Видите ли, товарищ… – начал я.

– Как ты сказал?! – перебил он. – Как ты сказал?!

Я смешался.

– Ты сказал, – сказал он утвердительно. – Не я. Ты сказал: товарищ. О господи. Не я, не он, не они, не оне. Сказал ты. – Он откашлялся в кулак. У него блестели глаза. Он оскалился. У него были неровные, нездорового цвета зубы. – Ладно, Байно, парень. Ты сказал, и ты очень, как бы, хорошо сказал. Это – Рубикон, Рубик-джян…

– Не понимаю вас, – предупредил я.

– Это-то как раз понятно, – сказал он. – Но непонимание не оправдывает. – Он втянул сквозь зубы воздух и знакомо выругался. – Бля, три тысячи лет не могу отвыкнуть от этого дерьма. Слишком я стар для него: не отвыкнуть… Не понимаешь меня? А придётся. Знаешь почему? Потому что: «Дело сделано, сказал Чёрный Пёс».

– Стивенсон, – сказал я и засмеялся.

– А чему ты радуешься? – спросил он. – Разумеется, Стивенсон. Он же Роберт Льюис. Я всё помню. Никак, твою мать, не забуду… Ты не понимаешь меня, Байно, как Кельвин не понимал Снаута. Но, Байно, боюсь, с тобой будет так же, как с Кельвином. Потому что дело сделано, карты сданы, тронуто – хожено.

Повторяю, он больше не улыбался, не усмехался, – скалился нерадостно. Ему было муторно. И я чувствовал, что ему муторно оттого, что он испытывает какое-то огромное облегчение. Обрадован, свалив с больной головы на здоровую. Как я был прав! Первое ощущение – как первая любовь, всегда верна. Это цитата.

Итак, он сказал:

– Боюсь, с тобой будет как с Кельвином…

– Как? – спросил я, обмерев. Я читал. Все в Космосе читали.

– Ну, Кельвин понял Снаута в конце концов, – объяснил он.

– Я читал Станислава Лема, – сказал я.

– Ну вот видишь, как замечательно. Значит, мне с тобой будет легче, чем было Снауту с Кельвином. – Он помолчал. – Слова. Сло-ва, – сказал он. – В словах всё дело. Делают дело слова. Дело есть слова. Понимаешь, Марк Байно, я долго… я о-о-очень долго провёл в местах, где к словам относятся правильно. Не так, как на Земле. Не так, как люди относятся. Сказано и сделано там, в тех местах, – синонимы. Вот ты сказал – «товарищ», и дело было сделано. Как теперь ни крутись, как теперь ни старайся, ничего назад уже не вернёшь. – Он сморщился, взял себя за нос. – Скажи друг и войдёшь… – пробормотал он гнусаво.

– А это откуда? – спросил я. Мои чувства возвращались ко мне. Меня начинал увлекать разговор на цитатах. И про слова было интересно, и совсем недавно от кого-то очень знакомого я слышал нечто похожее – про слова…

– Толкиен. Писатель Толкиен. Джон Роналд, что характерно, Руэл Толкиен. Некоторые произносили как Толкин. Не знаю, как верно… и стоит ли чего-нибудь вообще этот нюанс. – Он оборвал себя. – Неважно. Ничего он не стоит. Извини, я, как бы, перебил тебя. Ты там начал спрашивать.