Сергей Жарковский – Времена смерти (страница 107)
Я не сразу вспомнил.
– Как вы могли оказаться здесь? Вы ведь не с «Флааса»?
Он снова кивнул своей проницательности – если это была проницательность.
– Долгая история, – сказал он с удовольствием. – Очень, Марк. Долгая-предолгая. Я никак не успею тебе её рассказать в подробностях. Да и не хочу. Но коротко: я обещал. Я обещал побыть здесь. Обещал хорошему человеку. И я здесь был – и много дольше, чем должен был. У обещания был срок, тысяча лет, и она тысячу лет назад кончилась… но уж очень хорошему человеку я дал слово. Закрой рот, парень, и сделай то лицо обратно: у тебя неплохо получалась невозмутимость бывалого космического волка Язона дин Альта. Особенно если учитывать, что тебя отравили. Ах да, я, конечно, не с «Форварда», – добавил он.
Уж не знаю, чья и как там у меня до сих пор получалась невозмутимость, но рот я закрыл: он действительно был у меня разинут на полную, раззявлен.
– Но почему же ты не протестуешь? – спросил он. – Ведь я же не на тот вопрос тебе ответил?
Как мне было понять его? Я не понимал его – я его не понимал… Но я был молод тогда, не следует смеяться надо мной.
– Я тебе сказал, почему я тут,– объяснил он (
– Тайм-аут, Янис, – попросил я.
Он должен был хотя бы усмехнуться! Но он не усмехнулся.
– ОК, – сказал он так, как будто был одним из наших, да ещё и передразнил меня: вытянул губы трубочкой, сделал брови домиками и похлопал глазами. – Тайм-аут. Ты помолчишь. А я поговорю. Садись поудобнее, чаю ещё налить? Что, тебе никак не удобно? Ну, тогда хоть чаю.
В общем, так, Марк мой Байно. Две тысячи лет я, по просьбе одного хорошего человека, сижу здесь и, как бы, храню некоторые вещи. Человек просил меня хранить их тысячу лет. Прошло две. Я давно мог бы в любой момент этой второй тысячи лет уйти, куда мне хочется, но вещи пришлось бы оставить, потому что очень неуклюже мы договорились – пьяны были. И – подбирай вещи, кто угодно. Тем более желающих – целая очередь. А, как бы, нельзя. И человек был хороший – и вещи замечательные. Не спрашивай меня – где тот человек… Я не знаю. Важно, что тут его нет. Но больше ждать его у меня сил нет. Ещё чуть-чуть, и я бы либо подох, либо спятил бы окончательно. Но сейчас ты видишь перед собой не труп и не сумасшедшего… – Он покусал огромную нижнюю губу. – Ч-чёрт, парень! Мне очень неловко, поверь, но я обязан быть с тобой честным, да и не хочу врать. Помнишь, Штирлиц говорил про Плейшнера: а почему я должен его жалеть? Ведь это его страна?.. Не помнишь? О’кей, не помнишь – так поймёшь. Я тебя создал, хобо. Привёл тебя ко мне на Запрещённую планету. Чтобы ты нашёл меня. Пока я человек, не мертвец и не псих. Пока мы оба, ты и я, – люди, и следовательно, имеем право заключить новую сделку. Не спьяну. Такие дела, Марк.
Он уставился на меня. Я бы сказал – выжидательно.
– Вы читали Грина? – спросил я.
– Нет, никогда, – сказал он, удивившись. – Александра Грина? Никогда. Смотрел, естественно, кино про Вертинскую с парусами. Чепуха какая-то. Никогда, как бы, не тянуло. При чём тут Грин-то?
Вот только теперь, именем всех имён бога, удивился я. Наконец-то я удивился…
…
Put-out (attmpt 1)
Поставив свою самому-себе-повесть на паузу, Аб снимает очки и обнаруживает себя в позе эмбриона под потолком плащ-палатки. Тяга прекратилась уже давно, где-то в районе Семнадцатой главы – когда подошло время реанимации Блэк-Блэка, для обеспечения её. А подалась – в районе главы Пятой. Эволюции «Чайковского» планировал Аб самолично, один из его внутренних таймеров показывал, что к очередной из них надо будет как следует приготовиться через часок, момент предстоит долгий и тяжёлый. Аб осторожно, с ладони, отталкивает от себя упругий потолок, закрепляет на полу «персонал» и очки, и выбирается из палатки, оставив её открытой. «Семь – шестьдесят девятая» уже и пар стравила, но Блэк-Блэк, пристёгнутый на выдвинутом в отсек «топчане», ещё не очнулся. Аб осматривает контрольную панель «семь – шестьдесят девятой». Живёт мой мистер Хендс, дышит. Аб оттягивает старшине веко, маневрируя головой, чтобы свет не застить, всматривается Глаз мистера Хендса пронзительно-голубой, на свет реагирует штатно. ОК. Кожа тёплая, влажная. Всё нормально. Аб оставляет старшину. Очнётся сам. Здоровье Блэк-Блэка даже роботам ГРОА внушало трепет. А вот сам-то ты как, хобо? Аб плывёт к своему кресту, запускает руку в разрыв РСМ-ткани и притрагивается к прохладному дереву. Ему хочется обнять крест, прижаться щекой и побыть так, но это было бы чревоугодием и грозит потерей времени: Блэк-Блэк не решился бы его разбудить, и очень легко в небытии провести бы мог Аб хоть сутки, хоть год, и дольше…
Медленные острые токи впитываются в ладонь. Голова становится ясной. Да, он не зря мучил себя и «персонал», записывая свой «мемуар». Идея правильная. Спасибо, Мегасопелл, спасибо, лучший враг. Мучения письма – а это были именно мучения, хуже асфиксии, – себя совершенно оправдали, хоть последние сутки предстарта ляпал он в такту сплошную получушь, прыгая от нелишнего воспоминания к воспоминанию бесполезному, а уж все эти сопли с «мечами», с молитвами… «младой всегда восторжен», как говорится… Но даром не пропало, нет, не пропало: теперь можно точно сказать, где он воскрес по-настоящему – глава 9. Старичина Макарова, сошедшая в центр ЕН-5355 и нашедшая там призраков и призраков их… Теперь он помнит, как сладко мучился над «девяткой», – как вчера сотню парсек назад в тяжёлом приступе изнасилования злой музой под присмотром Мнемозины вкодировывая в текст мантру-код… и помнит он теперь, что, завершив её, испытал очередное, крайнее к моменту «тогда» чувство «преодоления реальности». И как, закончив период, без колебаний подвесил к «девятой» экшен «удалять после чтения» – чтобы поверить стопарсековым пунктиром это чувство, в проверке в общем-то не нуждающееся: опыт загробной жизни хобо Аба свидетельствовал тому уже весьма внятно… но сто парсек есть сто парсек, беспримерный пунктир, и на пунктире космачи не шутят хоть он будь внутрисистемным… И вот. И вот: да, пожалуй, проверки можно больше не устраивать никогда, смириться со своим гением, записать в бэкграунд: я умею предсказывать будущее, и всё тут. Я – Судья.
(Не торопись, Судья. Никуда. Так говорил Янис Порохов.)
– Капитан, сэр… – слышит Аб и откликается, отняв ладонь от креста:
– Приветствую вас, мистер Хендс! Как вы себя?..
– Я себя – чувствую, – отвечает Блэк-Блэк, с прилежностью выговорив все слова.
– Вода, сигареты? – спрашивает Аб, поправляя на кресте РСМ.
– Нет, сэр, я разберусь… – Блэк-Блэк сильно кашляет. – Спасибо, сэр. Дайте мне пару минут.
– Конечно, – говорит Аб. – Даю вам полчаса. Думаю, вашему мозгу и эта реанимация нипочём, хобо. Освоитесь, реанимируйте нашего Мегасопелла и доложите мне. Я буду в плащ-палатке. И выпейте спиртного: к сожалению, скоро нам предстоит неприятное.
– Да, сэр.
Аб оборачивает себя. Голый, опутанный световодами, трубками катетеров и обрывками пластыря, Блэк-Блэк висит на поручне на станине «топчана», пытаясь висеть по стойке «смирно». Белки его глаз, всего минуту назад белые, заплыли кровью. Аб толкается к нему и жмёт ему руку. От Блэк-Блэка остро пахнет – едкий, кислотный запах, как от того безымянного коня… Оп-са, любопытно, думает Аб, а ведь несчастный коник ведь так и остался на Эдеме, выжил ли он? Пасётся сейчас там – одинокий несчастный конь, среди развалин старых городов… жуёт инопланетную траву, удобряет инопланетный грунт. И некому освободить его от седла и строп упряжи…
– Со мной всё в порядке, сэр! – говорит Блэк-Блэк, и сказать бодро – удаётся ему.
– И с ним, надеюсь… – говорит Аб, продолжая думать о коне.
– Сэр?..
– Помните, мистер Хендс, того коня? последнего? – спрашивает Аб, сознавая, что вопрос ненужный, неуютный, напрягающий. Блэк-Блэк и напрягается. Он помнит.
– Неотчётливо, капитан, – отвечает осторожно. Не бойся, старшина, не будет продолжения… Да, негр-еврей великолепно перенёс наркосон. Реакции моментальные. Кровоизлияний только много… Глаза, ногти… Ничего не поделаешь – второй длинный наркосон в жизни у нашего старшины. Потрясающая физика. Да и лирика.
– Ну и неважно, Хендс. Приводите себя в порядок, реанимируйте Мегасопелла. Когда он очнётся – позовите меня, я помогу его включить… – Аб медлит. – Знаете, Хендс, советую вам снова залечь в «кормушку» и заказать полный тест. Кровоизлияний многовато. Давайте-ка я дам вам целый час. Через час длинная тяга на единицу, разгон к подъёму. «Кормушка» вас немного подправит за час. И спиртику, спиртику, Хендс!
– Да… возможно, сэр, вы правы.
– Подлечитесь – и далее по плану. Действуйте.
Аб возвращается к мемуару. Полными глотками напивается воды, жуёт галету. Прочесть мемуар целиком, разумеется, некогда. Аб вызывает статистику: от того места, где сообщение о реанимации Блэк-Блэка прервало «сценарий 3», до конца Пятой части остаётся ещё три полных главы, более семидесяти пяти тысяч знаков. Пятую часть он додиктовывал в уже почти бессознательном состоянии, сомнамбулически блуждая в своём словаре, сузившемся от недосыпа и нервного истощения до сотни навязчиво повторяющихся слов… К Пятой части Аб загнал себя, словно лошадь, лошадиными дозами спорамина и большой громкостью Большой Музыки, специально, сознательно. Проживать заново проклЯтое и прОклятое седьмое сентября полной душой, в здравом уме, с ясной памятью – значит их снова надолго лишиться… Кстати! А что я тогда вынес в Приложения к Пятой? Ну-ка. Начало одной из рукописей Судьи Светковского! Да, я был совершенно невменяем. Ведь пальцами копировал! Аб поверх «персонала» смотрит на закрытый сундук. С-собственность Императора… Хрен тебе, Император ты или там кто.