Сергей Жарковский – Времена смерти (страница 105)
Ох, я и повиновался. Изо всех сил. Порохов сказал: «Эй, ты!» – но куда-то в сторону.
Веки мои наполнились электричеством.
– Открывай глаза, приятель!
Я открыл глаза. Порохов стоял передо мной и светил мне под ноги из фонарика.
– Пора идти, понимаешь? – сказал он проникновенно. – Я пойду, а ты как бы за мной. Чего бы тебе ни стоило. Сам я тебя тащить не хочу, а звать зверей… ты мне нужен нормальным. Иди за мной, не теряй меня из виду, свети себе на дорогу. И умоляю тебя, не гаси фонарик, даже для того, чтобы сбежать. Палуба здесь, старичок, чрезвычайно странная, неровная! На.
Он протянул мне фонарик лучом вниз. Я взял фонарик. Стандартный фонарик, у меня у самого точно таких два в шкафчике на «Будапеште». Сильный, сытый луч, абсолютно белый.
– Алё, на Байно-о! – позвал Порохов. – Ты понял меня? – Он хихикнул. – Или ударить тебя?
– Я понял тебя, – сказал я. – Не надо ударить меня. Я пойду следом за тобой, не буду гасить фонарь. Я готов.
И я был готов идти, но он молчал, не двигаясь. Я не решался осветить его и увидеть его, но молчание Яниса Порохова таинственным образом имело позу: он стоял, крепко расставив ноги в приятно скрипучей высокой обуви, уперев кулаки в бока, смотрел на меня, видел меня… заговорил он грустным голосом и снова сказал странное:
– Как долго я тебя искала…
– Я меньше суток на планете, – сказал я осторожно.
Он (я уверен) помотал головой и повторил:
– Как долго я тебя искала! – Затем я услышал усмешку, затем он захохотал – ясно, сильно, ничего не боясь, ни темноты, ни мертвецов, ни марсиан – не боясь… Он был дома. – Чёрт побери! – сказал он, оборвав смех. – Какой я стал впечатлительный, ах, уму непостижимо! Но у меня, как бы, есть оправдание – моя тысяча лет тысячу лет как кончилась! Любой идиот, держащий слово на тысячу лет дольше положенного, имеет право на сентиментальность и непосредственность при виде своего избавителя. Это же ясно! Вперёд, мой Гоша, Жора, Юра, он же Гога, вперёд, за мной, ейбо единственным путём пойдём мы, ейбо другого нет!
Ейбо?
– Меня зовут Марк Байно, – проговорил я, светя в спину Янису Порохову, уходящему от меня. Высокие блестящие, как гудрон, ботинки, узкие штаны, в ботинки заправленные, длинная куртка, перехваченная блестящим в лад ботинкам поясом…
Он только весело махнул мне рукой, не оборачиваясь: вперёд, за мной, как бы ты ни звался!
И я сделал шаг, и, забежав вперёд себя, скажу: это и был первый шаг хобо Аба, впоследствии капитана.
Я ожидал, и мои ожидания подтвердились: Янис Порохов вёл меня прямо в ущелье, по крайнему известному людям пути Станаса Нюмуцце и Лодии Скариус. Всего триста десять моих шагов. Но в темноте, под аккомпанемент жалкого фонарика, вслед за невероятным и невозможным Янисом Пороховым… свидетельствую: годы и годы шёл я эти триста десять шагов. Кстати, босиком.
Трудно не знать, сколько тебе до финиша. Но ведь я же вроде и не бежал? Не взбирался? Шагом шёл? И самое главное, космач, – ведь ты не знаешь даже, оторвался ли от грунта? Сколько можно держать готовность и не лопнуть? И как узнать без отсчёта временную точку старта? Я ж не робот, великие имена бога, не калькулятор, я ж не на солнечной энергии работаю… Да и где оно, солнце: сутки я на грунте, а неба не видел за тучами, ни солнечного, ни звёздного. Это называется: пасмурно. Так говорил Мерсшайр. Я устал в этом предстарте, реябта, вот о чём я. Я просто сейчас потеряю надежду, и всё. Не говорите мне – где финиш, хотя бы объявите старт.
Долговременно безнадежное выживание. Бабушка моей напарницы по «квинте» Ноты, доктор Мелани-По Верба Валентиновна нам читала курс в лётке. Самую верную, спасительную, психологическую формулу ДБЖ (рассказывала Верба Валентиновна) нашёл давным-давно один учёный писатель. Им придумана похожая на мою, нынешнюю, ситуация. На некую планету высаживаются исследователи (вымысел, вымысел, проблемы SOC, дышать и есть – выведены из условий). На орбите планеты висит модуль связи и обеспечения амбаркации. Внезапно аппаратура модуля выходит из строя и, сумасшедшая, спускает исследователям информацию о глобальном вымирании человечества в результате некоего космоцида. После чего модуль умолкает, попытки восстановить связь неуспешны. Исследователей, разумеется, трое. Один кончает с собой, второй сходит с ума, а третий – выживает, внушив себе некую последовательность психомарок и скорректировав своё мировоззрение по ним: а) человечество бессмертно по умолчанию; b) проблема выживания всегда лишь частная проблема, личная; c) всё безнадёжно всегда; финиш недосягаем; награды не будет; ergo: рассчитывай себя на бесконечность, и тогда часы никогда не кончатся.
О чём я сейчас, бессонный, под звуки MESSIH, диктую пред фронтом романовского «персонала» внутри палатки nike, раздутой в наркобоксе 12-7 шипоносца «Чайковский»? О чём я, бессонный, думал тогда, в клубе ЭТАЦ, превращённом стараниями Яниса Порохова в странное жилище странного человека?
Сим дополняю последовательность: d) информации всегда недостаточно.
И ergo: информации достаточно всегда. И лишь post ergo: часы никогда не кончатся.
Вот о чём я, ты, мы, тогда, сейчас, завтра, человек, Судья, пишущий, читающий, живой, мёртвый, вот чем я, капитан хобо Аб, бывший Марк Байно, Судья, хозяин Ночи и Утра, заполняю кристалл «персонала» Ермака Романова. Информации всегда достаточно, и часы никогда не встанут.
Я просто перестал искать в себе удивление и выжил. Я отлично помню, что меня по-настоящему удручала именно невозможность удивиться – ведь вокруг меня и в связи со мной происходили вещи поистине удивительные! Мне казалось, что стоит мне удивиться – и облегчение наступит столь великое, что и тучи рассеются над планетой, и альфа выскочит и засияет, и опустится шаттл, и выйдет из шаттла живой Ниткус и скажет, мотнув головой на пандус: пошли, у нас там с Ван-Келатом и твоим Очкариком есть немного… Но я не удивлялся, и я сходил с ума от неудивления. Плохо больному без температуры.
Так вот, я перестал тужиться, удивляясь, – и выжил, и помог мне, отвлёк меня, случайно, разумеется, самый удивительный персонаж истории моей жизни – Янис Порохов, 1971 года урожая города Москвы человек, бывший человек, царь земной, Судья и подонок, спасибо ему. Я сказал: случайно? Я чаще всего думаю, что случайно, но может быть, и нет, может быть, с длинным умыслом он помог мне, произнеся вслух, когда укрывал меня клетчатым колючим одеялом (или это был плащ? он был очень колючий), вслух сказав, даже нет, не сказав, а бормотнув в сторону, но очень внятно – или слух у меня тогда уже обострился? – так вот, он сказал фразу, спасшую меня от сумасшествия. Он сказал, бормотнул, в сторону, но очень внятно:
– Если всё так, а не иначе, значит, всё так, а не иначе, парень.
– Расслабься, – продолжал он, – а я за тобой поухаживаю. А то ведь сдохнешь от реактивной простуды, мне и поговорить будет не с кем! Сиди, грейся, сейчас я налью тебе чаю, к печке тебя подвинуть ближе? ты сиди, сиди, знаю я, про кого ты, не беспокойся, он, Нортон твой Кротик, жив, здоров и спит. Вон, в соседней комнате. И не он один! Целая компания подбирается. Да сиди ж ты, горе ты луковое! Космонавты в моё время знаешь, как вели себя, завершив орбитальную вахту? И после благополучного возвращения на родную землю? Тихо сидели в носилках и глупо улыбались окружающим. Так что уж ты давай, космонавт, сиди и глупо улыбайся. Контузило немного твоего Кротика и сильно забрызгало неприятным. Контузия пройдёт, а от неприятного я его отчистил. Не надо его тревожить, а тебе не надо тревожиться. У него есть время поспать, а у нас с тобой есть время выпить чаю, согреться, позавтракать – и поговорить.
Янис Порохов хмыкнул, поправил жаркую колючую ткань у меня под подбородком, на шаг отступил, рассматривая меня, словно скульптор незавершённое произведение, – а я и походил на незавершённое произведение, на мраморную каменюку с не извлечённой скульптурой внутри: клетчатый кокон с торчащей из него моей башкой в очень удобном моему бедному позвоночнику кресле. Икры у меня ныли в лад позвоночнику. Невыносимо чесалось под кровяной коркой. Налюбовавшись, Янис Порохов открыл стенной шкаф, вынул оттуда ботинки и сказал:
– Ейбо ваш – с тебя ростом. Должны тебе подойти. Нет, ты сиди, а я их на печку поставлю, наденешь подогретые. Ты знаешь, что посуду положено подогревать?
Подойдя к позвякивающей от расширения и разящей горелым железом печке, Янис Порохов поставил ботинки на печкин верх.
– Не сгорят, не бойся, – предупредил он меня. – Так сделано.
– Спа… си… я не бою… – что-то такое из меня вылезло.
– Ты, парень, помалкивай пока, – сказал Янис Порохов. – Отдыхай, двигай глазами, осматривайся; но ни о чём не думай! Времени нет! – воскликнул он со странной интонацией, как будто киногерой. – Угощение и чай! Сейчас сделаем. Кстати, а ты мне ничего не должен сказать сразу? – вдруг спросил он. Например: «Грузите апельсины бочках»! (Он так и сказал – отчётливо выпустив предлог.) Или – «Сегодня прекрасная весна»! Нет? Не понимаешь? Да знаю я, знаю, что тебя послали, знаю… И кто.