Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 48)
Некуда мне бежать – сказал он себе устало. Все вранье. Из себя не выскочишь, и от себя не убежишь. «Бежать»… Все сплошная ложь, все вранье, малодушие и вранье – и захлопнул багажник.
На террасе, под грязно-белым тентом сидел глухой, как тетеря, старик Мигель с бокалом красного и андоррской сигарой.
– Привет, Пуйдж! – закричал он. – Жарко сегодня, э?
– Сейчас будет еще жарче, – отвечал, не задумываясь, Пуйдж. Это были не те слова, что он собирался произнести, и вообще – не его слова, но разбираться с тонкостями времени у него не было.
В 18 часов 56 минут он вступил в бар, где, кроме трех Кадафалков, находились еще девять человек – люди, хорошо знавшие друг друга и Пуйджа в том числе. Особого внимания на карабин, который Пуйдж держал в правой руке стволом вниз, никто поначалу не обратил – охотничья его страсть была известна каждому.
Оправдывая название заведения, с каждой зашитой деревом стены глядели стеклянно на Пуйджа клыкастые кабаньи морды – да и прочей увековеченной живности имелось в достатке. Именно в этом баре и началось когда-то посвящение Пуйджа в охотничьи круги Сорта – сюда пригласил его Кадафалк выпить по паре пива да поболтать о том, о сем. Что ж, с охоты все начиналось – и закончится все, как и положено, охотой!
Первым Пуйджа углядел старый Кадафалк – заметил и поздоровался с ним, но Пуйдж в ответ не сказал ничего, подойдя и разглядывая Кадафалка в упор, чуть-чуть сверху вниз (Кадафалк непомерно был высок и грузен, и даже так, сидя, был лишь немногим ниже стоявшего Пуйджа).
Не дождавшись от Пуйджа ответного приветствия, старший Кадафалк погрустнел небесными глазами, вздохнул, отхлебнул еще светлого пива и молвил, чуть поморщившись, как от легкой зубной боли:
– Ежели ты насчет денег, Пуйдж, надо будет еще подождать. Не знаю сколько – и не спрашивай меня об этом. Я же вчера объяснял тебе по телефону. Возможно, удастся что-то придумать. Я, как ты знаешь, сам сейчас нищий. Ну, ничего-ничего… На следующей неделе, может быть, получится подкинуть тебе кое-что. Эти проклятые французы… Да тебе и самому не хуже моего все должно быть известно – кой черт я буду еще объяснять?
– Известно, – подтвердил, начиная широко улыбаться, Пуйдж.
Здесь Кадафалк, в первый раз за краткую эту беседу, взглянул на Пуйджа внимательней, не как на пустое место – и увиденное совсем ему не понравилось.
Пуйдж, наблюдавший его внимательно и чуть отстраненно, видел, как поначалу медленно, а потом все быстрее сменяли друг дружку на багровом лице великана самые разные чувства: раздражение, недовольство, удивление, неверие, возмущение, злость, ярость, окончательное понимание, страх, страх, страх, ужас и, наконец, то самое, за чем Пуйдж, собственно, и явился: смертная тоска, исказившая не богатый на мимику лик Кадафалка почти до неузнаваемости…
– Погоди, Пуйдж, спокойно, спокойно… – начал было он. – Давай-ка сядем, выпьем и потол…
***
ББАМС!!!
Кадафалк не успел даже договорить. Как было установлено позже следствием, пуля попала ему прямо в сердце, вызвав мгновенную смерть, на выходе пробила спинку стула, попутно развернув его и сбросив вместе с тяжелым телом Кадафалка на пол, и застряла глубоко в стене. Винчестер «Вулкан» калибра 30—06 – карабин для охоты на крупного зверя, и мощности в нем хоть отбавляй.
А Пуйдж, в одно мгновение с выстрелом, был уже внутри своего оранжево-теплого шара – теперь, правда, шар сделался почему-то красным, чересчур горячим, и стенки его стали самую малость мутны. И, тем не менее, Пуйдж вшагнул в него – всегда ожидаемый и каждый раз неожиданный переход – и теперь вообще мог никуда не торопиться. Если бы он захотел, он мог бы просто лечь спать сейчас, выспаться и продолжать: время текло в его персональном режиме. Из шара, сквозь красноватую пленку, он видел, как
сидевший рядом с отцом Хоселито, старший из сыновей, дернулся было вскочить и бежать, но не успел.
***
ББАМС!!!
Пуля вошла в тело по касательной, разрывая все на своем пути, задела сердечную сумку, сломала ребро – но Хоселито, точно тока же повалив при падении стул, продолжал жить и даже пытался ползти, вскрикивая высоким и тонким, детским почти голосом, тут же нисходящим в бульканье и хрип.
Тогда Пуйдж подошел к нему ближе, переложил «Вулкан» в другую руку, ощупью добыл из висевших на правом боку ножен кинжал для добивания дичи – тот самый, подаренный когда-то кривым Сантьяго – ногой развернул Хоселито на спину, наклонился и акккуратно кончил его, вогнав заточенную в бритву сталь всего раз.
Удар пришелся точнехонько по месту; широкий обоюдоострый клинок отсек нижнюю часть сердца почти начисто, как было позже установлено следствием, и Хоселито догнал отца сразу же. Пуйдж подождал самую малость и извлек оружие, жало которого, прошедшее насквозь и застрявшее в деревянной половице, заставило его потянуть сильнее. Из груди Хоселито выбрызнуло невысоко в несколько затухающих быстро пульсов – Пуйдж, наблюдая, вложил клинок, не вытирая и снова на ощупь, в ножны.
После он внимательно оглядел лежавшие на полу беззвучно, лицами вниз, сжатые желтым ужасом тела посетителей. Марти Сагарры среди них не было. И Джорди-Марикона – тоже. Да и Бог с ним, с убогим…
Он собрался уж было уходить – но легкий шорох за барной стойкой остановил его. Чтобы пройти в туалет, нужно было поднять часть стойки – похоже из туалета Джорди и возвращался, когда Пуйдж явился в бар по делам. Пуйдж замер, навострил ухо и прислушался. Оттуда, из-за стойки, несся тоненький, в комариное жало, едва слышный полускулеж-полувой.
– Джорди, малыш, хватит прятаться! – сказал Пуйдж очень спокойно. – Все здесь, а тебя не хватает – нехорошо! Ты спокойнее, спокойнее – покажись-ка, малыш, дядюшке Пуйджу!
– Я обосрался! Не подходи! Не трогай меня! Не трогай!!! Я обосрался – обделался с головы до ног. Что тебе еще надо? Я обосрался, и никуда не пойду! Я не хочу никуда идти, я боюсь! Я не сделал тебе ничего плохого! И к делам, ты знаешь, никакого отношения я никогда не имел! Зачем я тебе? Что тебе от меня надо?!
– Ничего такого, что мне бы не принадлежало, – сказал Пуйдж. Клинт Иствуд – вот оно что! Идол вестернов не прошел даром: Пуйдж, частью малой выбежав из себя, отметил, что свободно и естественно изъясняется фразами киногероя.
– Ничего такого, что мне бы не принадлежало, – еще раз повторил он, поводя смертоносным хоботком ствола.
***
ББАМС!!!
Он и сам не смог бы себе объяснить, почему не подошел к этой чертовой стойке, а выстрелил через нее на звук голоса Джорди. Не все и не всегда можешь себе объяснить. Он ударил выстрелом на голос, услыхал кроличий крик марикона и знал наверняка, что попал. Но проверять, как там и что, опять же, не стал – оставил почему-то как есть. Потому, может быть, что свечeй он поставил ровно четыре – четыре свечи в красных стаканах.
А вот был бы здесь Марти Сагарра, по прозвищу Тик – я бы его обязательно кончил, подумал честно он. Эх, до чего жаль, что не застал!
…Джорди-Марикону повезло больше, чем брату и отцу: пуля раздробила ему коленную чашечку и сделала до скончания века хромым, но жить он не перестал, и даже напротив: проседь, приобретенная в считанные секунды, вкупе с элегантной хромотой сделали его гораздо более интересным для творческих педерастов из Ситжеса.
– Вы бы полежали так десять минут, а лучше – пятнадцать, и без всяких звонков, – попросил Пуйдж, и по тишине понял: будут лежать.
Выходя из бара, Пуйдж чуть придержал, по привычке, дверь. Старый Мигель, похоже, ничего не слышал – махнул ему прощально корягой-рукой и продолжал тонуть в клубах контрабандного дыма.
Пуйдж оседлал свой «Монтеро» цвета грозового неба, в три минуты проехал три километра и остановил машину у Пиренейского банка – бросил прямо посреди улицы, даже мотор глушить не стал.
Как раз был четверг – единственный день недели, когда испанские банки дают себе труд поработать после обеда. Пуйдж учел это обстоятельство заранее и в монастыре просил у Богородицы Монтсерратской, чтобы, когда он войдет в банк, никого из клиентов там не было.
Так и случилось. В офис Пуйдж вступил в 19.10. На тот момент внутри находились всего два человека: служащая Долорес Пиньеро и, подальше, в солидной банковской глубине – директор Пунти.
Бог мой, ты только сиди спокойно, сиди спокойно и не вздумай мешать, все, что от тебя требуется, это не мешать, ну зачем тебе надо это – мешать, ведь я и пальцем тебя не трону, если ты не будешь мешать мне сделать то, за чем я сюда явился, Долорес, ты не мешай, только и всего, ты только мне не мешай, забудь хоть раз про свой норов и не мешай, ни к чему это, видит Бог, ни к чему – идя, он прокручивал про себя одно и то же, одно и то же, как будто от многократных повторений могло что-то измениться, но где там!..
***
ББАМС!!!
Долорес, завидев его и мгновенно разглядев, во всех деталях, рванулась навзлет, как он и ожидал от нее, не знающей компромиссов; рванулась, как и положено верной овчарке; рванулась, не желая выслушивать никаких объяснений; рванулась, невзирая на карабин в его руках; рванулась, не привыкшая отступать и привыкшая блюсти интересы хозяина, рванулась – и осеклась, потому что разговоры он с ней говорить не собирался.
Тело ее, встретившее выстрел, провалилось назад, в оставленную было катапульту-кресло – и вместе с ним рухнуло тяжело на пол. Стулья – всюду падают стулья, отметил машинально он. У них, в зеркальной башне, все тоже может закончиться стулом, если ты по-настоящему этого захочешь. Долорес, Долорес… Корочка… Скулящая там, на полу, и дышащая тяжело, с кровавым подвсхлипом… Не мешать, всего лишь не мешать -вот и все, что от тебя требовалось.