Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 47)

Завтра тебя выбросят из дома, отнятого узаконенным обманом, а уже сейчас – ты пожизненный раб тех, кто в зеркальной башне. Где бы ты не работал и сколько бы ты не зарабатывал – тебе будут оставлять лишь самый мизер, чтобы ты элементарно не сдох – а остальное ты будешь отдавать им, пока не отдашь все до последнего цента – все, что им не принадлежит. Ты забыл!? Так вспомни, вспомни!

Мир бывает зелен и широк, как валенсийские фруктовые равнины, но может и сузиться до каменистой, в шаг, тропы над пустотой. Твой мир сузили, Пуйдж, осталась только эта тропа, и разойтись на ней невозможно, а назад вернуться – нельзя, потому что жизнь не имеет обратного хода.

Так уже в твоей жизни было, и не раз: с Мексиканцем, с первым, добытым тобою кабаном – правда, сейчас все много серьезнее. Но помни: ты не сам загнал себя на эту тропу – тебя загнали. Загнали, не спрашивая, хочешь ты этого или нет. Да и вообще: хватит скулить! Хватит скулить и плакать, как девочка – прикрикнул он на себя. Назад хода нет, и ты замечательно знаешь об этом. Надо ехать!

Надо ехать – он привычно, как тысячи раз до того, прыгнул в машину, захлопнул дверь, почти вставил ключ в замок зажигания – и снова замер. А вот возьмет и не заведется, сказал он себе. Машина все же не новая – мало ли что может быть? Сел аккумулятор, нет подачи топлива, не распознается ключ – мало ли отчего она может не завестись?

Было, было ведь несколько раз, когда она не признавала ключ за родной. Почему бы и сейчас ей – взять и не завестись? Как всегда бывает в кино, в самый критический момент – она возьмет и не заведется. Потому что сейчас как раз и настал он – критический момент!

«Монтеро» схватился с четверти оборота и загудел ровно и низко, как деловитый упитанный шмель. Слушая уверенный звук мотора, и сам Пуйдж собрался и прояснел лицом. Надо ехать – повторил он себе и выкатился на трассу.

***

Самое непонятное за день случилось с ним после тоннеля Кади. Он пропилил под горами пять с лишним километров, любуясь сходящимися далеко впереди в точку, идеально прямыми линиями огней, ощущая над собой непомерную массу пиренейского камня – выскочил на свет божий, выключил фары и покатился дальше, а что-либо соображать начал только после того, как увидел название города на дорожном знаке: Пучсерда.

Черт! Вот ерунда! От Пучсерда был ровно один километр до Франции. Вместо того, чтобы повернуть налево, он сразу за тоннелем взял зачем-то вправо и поехал в противоположном от Сорта направлении – и это при том, что дорога была известна ему наизусть и езжена им сотни раз.

Ну, и как такое возможно?

Возможно, ответил он себе. Все возможно. Все возможно и объяснимо. Кому-то опять не хватает веры. А ну-ка, притормози!

Остановившись на парковке кафе и не выходя из машины, он извлек ее из малого рюкзака на свет – книгу под названием «Красное спокойствие», его собственную библию.

Открывай на любой странице, велел он себе. Открывай и молись, слабая тварь – сейчас самое время!

18 апреля 2011. Винсент Пла, 37 лет, Мурсия, инженер-проектировщик, холост, проживал с матерью, потерял работу в 2009-м, проблемы с ипотекой начались в 2010-ом, а закончились в 2011-ом, еще до вынесения приговора, аккурат после того, как квартира, принадлежавшая ранее ему и отнятая банком, была продана с аукциона. В тот же день, 18 апреля 2011-го, в 17—30 Винсент Пла облил себя бензином и поджег недалеко от здания мэрии.

Каким он был, Винсент Пла, до того, как превратился в груду дымящегося, зловонного, воющего от нестерпимой боли, мяса, а через сутки умер, не приходя в сознание, в больнице?

С фотографии, сделанной в 2010-м, когда все еще было хорошо, на Пуйджа смотрел невысокий улыбающийся брюнет, снятый с горным велосипедом. Рядом улыбалась подруга, тоже с железным конем. Оба – и Пла, и его женщина, были похожи, как близнецы: ни полукапли жира, сплошные мышцы и сухожилия. И сплошные улыбки – им явно хорошо было вместе, фотография просто кричала об этом; может быть, они собирались пожениться даже – кто знает?

Внизу страницы была красная стрелка, а рядом с ней дата: 16 сентября того же года. Он перебрался на сентябрь – и все сразу вспомнил. Мать. Мать Винсента Пла, которая жила с ним в той самой квартире. Донья Беатрис. Я помню, помню, конечно же: высокая крассивая седая дама. Именно дама, черт побери! Испанки часто становятся дамами лишь в зрелом возрасте, но если уж это произошло – то куда там английской королеве!

Вот и донья Беатрис была из таких. 16 сентября ее пришли выселять. Донья Беатрис увидела их, с полицией, внизу – увидела и открыла. А после сделала то, что от нее требовалось: пододвинула стул к окну и вышагнула в другой мир – потому что из этого ее просто-напросто выдавили. В этом мире ей попросту не осталось места. Ей было 68 – могла бы жить еще два десятка лет или больше. Конечно же, больше – глядя на фотографию, сделанную в 2010-ом, в этом легко было убедиться.

Смотри в глаза их – глаза живых людей. Помни – за каждым именем, за каждой фамилией – был живой человек. Был – теперь нет. Потому что их заставили – перестать быть. Потому что всем этим *****м: банкам, правительствам, судам и иже с ними нужно только одно: чтобы, ты, будучи сожранным, проявлял необходимое смирение, а лучше всего – именно перестал быть. Это для них наилучший вариант. Нет тебя – нет и проблемы.

Но ты, Пуйдж, пока еще есть. И у тебя есть свой маленький личный счет, по которому ты хотел бы получить – то, что тебе причитается. По которому ты должен получить – то, что тебе причитается. Так какого черта ты едешь в другую сторону? Читай, слабая тварь, и молись!

Читай и молись, для этого она и писана, твоя библия – приказал он себе. По этой библии ты будешь молиться до конца твоих дней, когда бы он не наступил – через два часа, завтра или через сорок лет. По этой библии ты будешь молиться каждое утро и каждый вечер, а еще – каждый раз, когда тебя одолеет слабость, и ты забудешь, куда и зачем ты шел. Ты будешь молиться до тех пор, пока не вспомнишь – где твоя сторона. Ты вспомнил? Вспомнил?

Я вспомнил – ответил он себе. Я вспомнил, где моя сторона. Моя сторона в Сорте.

Больше с дороги он не сбивался.

Глава 17. Красное спокойствие

Сорт – Пиренеи. Вечер и ночь

Отвернув с трассы в направлении Сорта, он напрямую проехал к бару «Хабали» на северной окраине города.

Банк самую малость подождет, сказал он себе – начнем с начала. А для начала надо бы повидаться с прежним хозяином.

Каждый вечер в половине седьмого старый Кадафалк заезжал в «Хабали» посидеть за парой бокалов пива, иногда с кем-то из сыновей, а чаще всего – с обоими. Можно представить себе все, что угодно, даже самое невероятное: «Барса» всухую продула третьесортному провинциальному клубу; Каталония и Испания разом одумались и зарыли топор войны; румыны и албанцы, раскаявшись и переродившись, перестали воровать…

Можно, одним словом, навоображать себе многое, но представить, что Кадафалки не явились к половине шестого пить пиво в бар «Хабали» – нельзя. Невозможно! Это традиция – а традиции, особенно в провинции, особенно, в уважаемых семьях, блюдутся наистрожайшим образом.

И сейчас, уже с улицы, Пуйдж видел, что все трое здесь: зеленый почти в чернь, напоминающий гроб и катафалк одновременно, грузовик старика, новый, без единой царапины, Рейндж-Ровер Хоселито, старшего из сыновей, и веселенький, с подмятым левым крылом Сеат Ибица Джорди-Марикона припаркованы были у входа.

– Банк немного подождет, – повторил вслух он. – Первым делом надо спросить должок с хозяина.

Припарковав «Монтеро» рядом с машинами Кадафалков, он вышел, одновременно закуривая, и открыл багажник. Винчестер был вычищен, как на парад, и снаряжен накануне. Что-что, а за оружием Пуйдж ухаживал, как за любимой – к этому его приучил дед Пепе. Четыре патрона ожидали в магазине и один – в патроннике.

Пуйдж с повышенным интересом оглядывал изящную и грубую в то же время железяку карабина. Четыре в магазине, и один – в патроннике. Патроны «Спрингфилд» высокой кучности боя. Двенадцатиграммовые пули, вылетающие из ствола с начальной скоростью в 750 метров в секунду. Такие патроны годятся на любого крупного зверя: четыре в магазине, и один – в патроннике. И еще в карманах куртки, напомнил он себе – на всякий случай. Остальные, и много – в рюкзаке. Что это ты опять приуныл? Эй, эй, просыпайся – приехали!

Он продолжал курить. Выбросил одну, не докурив до конца, и тут же зажег другую, распотрошив свежую пачку с верблюдом. Пустую он положил в карман камуфляжной куртки – и аккуратно, не торопясь, карман застегнул. Правый ботинок, показалось ему, зашнурован слабовавто – он присел и не спеша, вдумчиво и тщательно затянул шнуровку потуже.

Все потому, что я просто не хочу никуда идти. Все потому, что я сошел с ума. Спятил. Сбрендил. Иначе как объяснить, что я еще здесь? Мне ведь нужно бежать, бежать отсюда как можно быстрее и дальше – это-то я в состоянии еще понять. Закрыть этот чертов багажник и бежать – и все будет хорошо. Все будет спокойно и тихо. Все будет – и этого уже достаточно! Бежать.

Повторяя про себя это «бежать», он быстро достал из багажника и повесил на ремень брюк подаренный кривым Сантьяго кинжал в ножнах коричневой кожи. Бежать, бежать – так же привычно рука обхватила шейку приклада, и он потащил карабин наружу.