Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 49)

Но я ее не убил. Я не собирался ее убивать – и я ее не убил. Все, что я мог сделать для нее в этой ситуации – я ее не убил. Не я – мои руки. Руки, которые все знают и соображают быстрее, чем мозг – руки сделали так, что я ее только ранил – он взглянул мельком, на краткую долю секунды, но знал, что так и есть, и даже знал наверное, куда угодила пуля – чуть ниже правой ключицы.

Это все, что я мог для нее сделать, еще раз повторил он себе – я ее не убил. Она будет жить, ей помогут, скоро здесь соберется целая толпа – Долорес будет жить еще долго.

Сам он, задержавшись на миг, был уже у двери в прозрачный директорский куб.

Пунти, видевший все изнутри, был парализован происходящим и даже не пытался что-либо предпринять. Запертый в стеклянной, напоминающей аквариум, директорской клетке, повинуясь движению руки Пуйджа, он безропотно и почти охотно, как образцовый зомби, нажал кнопку и позволил ему войти.

Впрочем, Пуйдж все равно бы вошел – так или иначе вошел, и Пунти, похоже, хорошо понимал это. Понимал, хватал истекающий воздух белыми рыбьими губами – и оставался сидеть в директорском своем кресле.

***

ББАМС!!!

Во всяком случае, так его и обнаружили: сидящим в кресле за своим столом. Пуйдж убил его выстрелом в голову – одним единственным выстрелом. Мозг сеньора Пунти вперемешку с обломками кости и кровью выплеснуло на белый экран стены, густо забрызгав висевшую чуть выше фотографию директора со второй своей женой, Евой.

«Так создаются лучшие абстрактные картины в мире!» – наверняка, сказал бы каталонец Сальвадор Дали, имей он возможность говорить – но Дали давно умер и, набальзамированный, в бежевой тунике с вышитой золотом короной маркиза, молча лежал за стенкой женского туалета.

Отстрелявшись, Пуйдж вышел из банка, в два неуловимых движения перезарядил карабин и направился к машине, наблюдая как с противоположной стороны к ней спешат двое патрульных: Николас Сапатеро и Дамиан Ройдж. С обоими Пуйдж был знаком. С Дамианом ему частенько случалось сиживать в «Хабали», а с Николасом они даже охотились пару раз вместе.

– Чем это ты занимаешься, Пуйдж! И что это за моду взял: ходить в банк со стволом? Никак, ограбление затеял? Вот был бы номер! Но скажи-ка ты мне лучше, Пуйдж: какого черта ты бросил свою телегу прямо на проезжей части? Правила не для тебя, что ли, писаны?! – закричал, подходя и улыбаясь, смуглый и волосатый, как севильский цыган, Дамиан.

Николас соображал быстрее.

– Ты вот что, Пуйдж, – сказал, подрагивая голосом, он. Похоже, Николас таки увязал недавние хлопки выстрелов с Пуйджем. – Ты спокойно, спокойно. Послушай внимательно, что я тебе скажу – и делай, как велено. Положи ствол на асфальт перед собой и подними руки. Мы просто хотим кое в чем убедиться. Нам нужно знать, что ты не задумал ничего плохого, Пуйдж. Делай, что тебе говорят. Положи карабин на асфальт и подними руки. Это простая формальность. Ты же не задумал дурного, Пуйдж? Пуйдж?! Ты меня слышишь, Пуйдж, э?

Пуйдж продолжал стоять. Если бы он в состоянии был понимать, что ему говорят, он, безусловно, выполнил бы команду. Но Пуйдж не был в таком состоянии – он настолько ослеп, оглох, отупел от ощущения красного спокойного счастья, заполонившего его целиком, что продолжал смотреть на полицейских и улыбаться бессловесным квадратным младенцем, не выпуская «Вулкан» из рук.

Ну и ладно, сказал он себе: сделал, вышел – и порядок! Оранжево-красный шар медленно таял, грозя исчезнуть вот-вот вовсе. И неба, наверное, у меня нет теперь тоже – сказал он себе с сожалением. Придется, верно, дальше обходиться без него. А что есть? Что у меня осталось? Усталость – вот что. Усталость, которой никогда в жизни он еще не испытывал: как если бы целый год, а то и два пахал по двадцать пять часов в сутки без единого выходного.

От усталости этой хотелось просто лечь на асфальт, вытянуться всем поющим от долгого напряжения телом, захлопнуть каменеющие веки – и уснуть. Уснуть, и чтобы никто даже не пытался его будить – по меньшей мере, неделю. А лучше – год! Потому что он заслужил его – свое красное спокойствие.

Да, да, все так и есть: когда-то его спокойствие было оранжевым, после исчезло надолго вовсе, а сейчас вернулось, но стало другим – красным. А я ведь знаю сейчас, что это такое – красное споойствие, сказал он себе. Теперь – знаю, окончательно и наверняка. Это когда убиваешь, и не один раз, но единственное, что можешь ощутить – усталость. Ни ярости, ни жалости, ни страха – одну усталость. Спокойную и ровную усталость. И жалеешь лишь о том, что не можешь продолжать – пока хоть немного, хоть самую малость, не отдохнешь. Это оно самое и есть – красное спокойствие. Да, такое у меня нынче спокойствие, усмехнулся он себе – цвета крови. Что ж – другого нет. И не будет.

Он, покряхтывая и не торопясь, нагнулся, чтобы положить карабин на асфальт – он действительно собирался это сделать, но нелепая случайность разом переменила все. Увидав лысеющую макушку Пуйджа, Николас и Дамиан тут же потащили наружу пистолеты, причем, испугавшийся до смертной дрожи Николас орудовал плясунами-пальцами так неуклюже, что произошел случайный выстрел.

Пуля угодила в фасад похоронного бюро, отколола кусок черного мрамора и, взвизгнув, унеслась в бездонную пиренейскую синь, никому не причинив зла – однако звуки эти заставили Пуйджа повернуть вспять.

Миг, или тысячная его доля – и снова он был в набухшем и тугом, краснеющем густо вновь шаре и наблюдал, как медленно, мучительно медленно выпущенный им из рук карабин парит, опускаясь вниз, преодолевая три десятка сантиметров до асфальта – и, внезапно, пронзительно, ясно, не глазами, но особым провидческим зрением до малой запятой знал, что произойдет, произошло бы, уже, черт побери, произошло, как только «Вулкан», глухо лязгнув, пал ниц – забежал, обгоняя время, вперед, и увидел.

***

…Нагнувшись, покряхтывая и не торопясь, он осторожно сбросил карабин на асфальт и поднял руки. Когда запястья его – в первый раз за жизнь – объяла равнодушная сталь наручников, и щелкнул неприветно замок, он произнес всего три, да и то чужих, слова:

– Я полностью удовлетворен!

И чуть позже, в полицейской машине, вздохнув прерывисто и глубоко: так вздыхают наплакавшиеся всласть и готовые уснуть вот-вот дети – с редкой и полной убежденностью маленького человечка добавил, обернувшись к цыганистому Дамиану:

– Вот так, друг – наконец-то я по-настоящему спокоен. Теперь у меня снова есть дом!

Нет. Нет и еще раз нет! Тысячу раз и всегда нет – приказал он себе, и ждать, пока оружие коснется асфальта, не стал. Просто протянул, спокойно и по-прежнему не торопясь, правую руку, ухватил «Вулкан» за шейку приклада и забрал его из жаркого воздуха – а другая ладонь обняла привычно цевье.

Вот так, другое дело! С какого это черта я так быстро устал? Устал и сложил усталые лапы? Я, Пуйдж, внук деда Пепе? Выдохся еще до того, как началась настоящая работа? Да ну – глупости! Не может такого быть – и не должно быть такого! Ведь силы во мне на десять человек, а выносливости – на целую роту. И работать мне не привыкать – я всю жизнь свою занимался этим. Так что поработаем, повкалываем, как следует – а отдыхать будем потом!

***

ББАМС!!!

Он и не смотрел почти, куда стреляет, хотя запросто мог бы и успел сделать это – но знал, что попал хорошо. Николас выронил пистолет – угловато-уродливый, в полимерном корпусе, «Вальтер P99» – на асфальт и схватился левой рукой за предплечье, а Дамиану дважды объяснять не требовалось: тот выбросил табельное оружие сам и задрал, нелепо растопырив их, длинные руки в небо.

Пуйдж, подойдя, быстро приковал полицейских друг к другу – их же наручниками. После он, велев им сидеть на месте, аккуратно проткнул четыре колеса патрульной машины – тем же, подаренным Кривым Сантьяго, кинжалом, каким убил Хоселито за пятнадцать минут до того.

Сталь пошла из ножен с залипанием, и кровь на клинке, отметил он, подсохла, загустела и сделалась темной. Николас матерился и плакал: кость его перебита была выстрелом, из форменного рукава бежало бойко живыми каплями. Вот и славно, вот и хорошо! Через пять, много, семь минут здесь будут другие полицейские – умереть Николасу не дадут.

…Когда-то выселять людей из отобранных банками квартир заставляли пожарников – пока те не взбунтовались. Встали на дыбы и отказались наотрез учавствовать в этой кровавой забаве. А и правильно – какой нормальный человек захочет быть шестеркой у грязного бандита и вора? Вот пожарники и не захотели.

После того силовую поддержку обеспечивают полицейские, и только они. Эти-то не откажутся, точно! Уж больно у них зарплаты хороши! И Пуйджа выбрасывать на улицу завтрашним утром пришли бы, возможно, как раз они – Николас и Дамиан. Если работаешь шестеркой у негодяя – значит, сам негодяй! Но убивать их я не стану – во всяком случае, сейчас.

Пистолеты их, две сердитых кургузых игрушки, он прихватил с собой, вспрыгнул в свой «Монтеро» и перевел дух. Все нужно было сделать до того, как солнце умрет в долине, сказал он себе – вот я и сделал.

Мотор, который он оставил включенным, гудел низко и ровно, как деловой упитанный шмель – и сейчас Пуйдж рад был уверенному этому звуку. И бензина оставалось больше половины бака. Хватит с лихвой, сказал он себе – дал газ и покатился в сторону малоезженного проселка.