Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 50)

Темнело здесь в короткие минуты, как и всегда – как-будто кто-то огромный набрасывал на долину плотное покрывало, и, пока оно опадало, собираясь в непроглядные складки, к земле, еще можно было что-то разглядеть, а после – полный приступал мрак. Тем не менее, он ехал с отключенными фарами – узка извилистая дорога была известна ему наизусть, эта и еще десятки других – ехал и никуда не спешил.

Ехал, пока не увидел фары встречной машины. Вот те номер, сказал он себе очень спокойно: так быстро они появиться не могли. Они вообще не могли здесь появиться – с противоположной от Сорта стороны. Это не полиция, точно. Он включил фары и снизил скорость – а потом и вовсе встал.

Пусть скажут после этого, что Бога нет! В подъехавшей и взявшей влево, на обочину, машине он сходу узнал лакированного монстра Марти Сагарры – «Гелентвагеном» в Сорте владел только он. Свечей все же было четыре, и я знаю сейчас, что Бог – есть. Я всегда знал, что Бог – есть, еще раз убеждено проговорил он себе.

В «Гелентвагене» ждали – объехать Пуйджа было нельзя. Сагарра, разглядел он, был в машине один. Пуйдж ждал тоже, поглаживая правой рукою молчавший на соседнем сиденье карабин. Мне бы не знать Сагарру! Терпение у него сейчас выйдет, а потом выйдет и он сам, из своей высокой, напоминающей дорогущий сейф на колесах, машины. Но самое дорогое и нужное мне сейчас – это содержимое сейфа: сам Сагарра. Марти Сагарра, которого Монсе окрестила «Псом». Это мой личный счет, сказал он себе. Все же сегодня, как-никак – день моей маленькой личной независимости. Ну давай, давай, посиди еще минуту-другую, если тебе так уж хочется… Подыши еще минуту-другую – воздух здесь хорош!

Из «Гелентвагена» протяжно посигналили – низко, приятно и мощно, после еще раз – теперь уже короче и нетерпеливей. Пуйдж ждал. А потом Сагарра действительно полез наружу – доживать последние десять секунд.

Пуйдж открыл не спеша дверь и тоже вышел.

Ббамс! Ббамс!

Он ни слова не разобрал из того, что сипло кричал ему Сагарра, тем более, что и крику-то было – до первого выстрела. Второй раз он мог бы и не стрелять – но все же сделал это. После за ноги он оттащил тело Сагарры на обочину, заглушал мотор и выключил фары его машины – и тронулся дальше, без излишней спешки.

Спешить – нельзя. Это худшая из придуманных человеком глупостей. И тем более – нельзя спешить сейчас. Потому что я никуда и ни от кого не бегу – я возвращаюсь к себе. Туда, где можно будет немного отоспаться и отдохнуть – чтобы продолжить. Неба у меня нет, и люди – все, до единого, близкие и родные мне люди – тоже остались навсегда по другую сторону. А все, что есть теперь у меня – красное спокойствие. А еще – дом. Они отняли у меня все, они забрали дом, который я называл своим десять лет… Но другой дом – Эль Пиренео – отобрать им не под силу. Это можно сделать только одним способом – убить меня. А убить меня, я уж постараюсь, будет не просто. Нет, Эль Пиренео – мой, и будет моим, до тех пор, пока буду сам я.

В этом доме размером с целую страну укрывались когда-то тысячи «маки» – с испанской и французской стороны, и годами их нельзя было выкурить отсюда. Годами их нельзя было обнаружить, взять и убить – в этом доме, который открыт для своих. А вот чужому здесь может прийтись по-настоящему туго. Они – чужие, а я здесь – свой.

Я здесь свой – дед Пепе, для которого Эль Пиренео тоже когда-то был родным домом, завещал его, так получается, мне. Показал каждый тайный угол – если я захочу, я смогу жить здесь до скончания своего века, и ни одна собака меня не обнаружит и не возьмет. Эль Пиренео бесконечен, он раз и навсегда – так же, как и красное спокойствие. Ни то, ни другое не исчезнет, пока буду я. А я буду – и постараюсь быть долго.

Два места, две партизанских базы, каждая из которых позволит выживать в автономном режиме годами. И каждую из них подготовлена мной дополнительно – время у меня было, и зря я его не терял. Места надежнейшие. Посторонний, если уж его туда занесет, пройдет в шаге от входа – и ничего не заметит. Так что я буду – и вкалывать мне не привыкать. Так что скучатть мне точно не придется – тем более, у меня есть, что почитать перед сном.

Ветви скребли по крыше и бокам «Монтеро» – дорога сделалась еще уже. Он проехал еще с десяток километров и отвернул, казалось, совсем уж в заросшее густо никуда – но и там был заброшенный давно каменистый путь. В конце концов, он остановился и заглушил двигатель. «Монтеро» придется бросить – дальше только пешком. Рано или поздно машину, конечно, найдут – пусть и не сразу. Жаль, жаль…

Каждый хозяин знает, что машина его – живое существо. И не просто живое: родное существо – и, как и со всем родным, расставаться с ним трудно. Когда ее обнаружат, она станет чем-то совсем другим: уликой ли, вещдоком, транспортным средством, на котором скрылся преступник – кто там их полицейский жаргон разберет…

А машина хорошая – лучше нет! Сколько славных охот сделано было вместе, включая и эту последнюю, самую азартную из придуманных охот – охоту на человека. На зверя – поправил он тут же себя. На худшего из зверей – и не вздумай забыть об этом! И до последней охоты еще ох, как далеко!

Он покурил, похлопал машину по нагретому боку, погладил прощально там и здесь, деловито повздыхал, приспособил со знанием дела упакованный и плотно набитый рюкзак на спину, взял карабин – и углубился в ночной лес.

Шагал он спокойно, без малейшей спешки, да и как еще: он был у себя дома, а дома не пристало спешить. Спешить и вообще не пристало – лучше жить со временем ногу. И дышать – со временем в такт. Здесь, в большом пиренейском доме, было чем дышать, и время, знал Пуйдж, всегда будет течь со скоростью, нужной ему – пока не истечет вовсе.

Пуйдж уходил к себе.

С полминуты еще слышен был тающий шорох ветвей, после стих и он, и осталось одно: невидимое, но ощутимое нараз; неслышное, но грохочущее на всю тысячу децибел; имеющее начало, но не знающее конца; запрещенное их черной библией, но единственно верное, во имя веками поруганной, умело униженной и заботливо втоптанной в грязь массы, не помнящей родства и забывшей давно, что имя ей – человеки…

Осталось одно: грядущее, страшное, ожидаемое и неизбежное, как апрельская, в тысячу молний, гроза в ночных Пиренеях – красное спокойствие… Можно бы и пасть духом, пожалуй, если не помнить: за всякой ночью бывает новое утро, и ты, спавший и не спавший, открываешь глаза – и видишь его.