Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 45)

Спускаясь к машине, с одного из поворотов серпантина он мельком увидал заколоченный отель и парковку в окружении земляничных деревьев. Определенно, на стоянке за время его отсутствия что-то успело измениться – что именно, разглядеть он не успел, но отчего-то встревожился.

На следующем повороте, продолжая шагать, он прищурился и вгляделся пристальней. Рядом с его «Монтеро» просвечивали мигалкой сквозь листву сразу две полицейских машины.

На полушаге Пуйдж пустил корни в асфальт. Сердце же его, трепетная мышца, сорвалось разом с цепи и метнулось куда-то вбок и вверх: в радости внезапной или гиблой тоске, в надежде или отчаянии – того он понять не успел. Потому как в мгновенье поймал его точной железной лапой, сдавил, в наказание, посильнее и воротил на место.

Эй, спокойно, спокойно, прикрикнул он на себя. Это что еще за штуки? От тебя ничего теперь не зависит – все будет, как и должно быть. Давай-давай, вперед!

Подойдя, он убедился, что на стоянке поорудовали ворюги. Его «Монтеро» не тронули: внедорожник был цел и целен, как вселенское яйцо. Распотрошили бельгийский дом на колесах, черневший нехорошо разбитым стеклом. Из дыры, ощутимо даже на расстоянии, потягивало холодом, злом и несчастьем – как и из всякого разбитого окна. Проклятые румыны, сказал себе он: нет на них ни Девы Монсерратской, ни Петра-Апостола, ни самого Бога!

– Так ты, значит, из Сорта? – один из полицейских, смуглый коротыш с вогнутым, как ущербная луна, лицом, показал, улыбаясь, два сплошных ряда крепких желтоватых зубов. – Славные у вас там места! А рыжиков, рыжиков – хоть лопатой греби! Столько мне нигде видеть не доводилось. И охотился я там не раз. Ты, я вижу, тоже это дело уважаешь?

Он кивнул на багажник «Монтеро», где, пониже каталонского ослика, красовалась еще наклейка: клыкастая, длинная, как июньский день, морда вепря.

– Ага, – согласился охотно Пуйдж. – Самое лучшее занятие! Зверья у нас в этом году – видимо-невидимо! И кабанов – в особенности. Да оно и понятно: волка нет, медведя нет – чего бы им не плодиться? А вообще, как по мне, кабанья – лучшая из охот!

Полицейский загнал мечтельно в небо глаза с мутноватыми белками. Пуйдж, в три мгновения, сделался ему почти другом: у каталонцев это и вообще быстро, а у охотников – в особенности.

– На следующих выходных планируем обязательно с ребятами выбраться, правда не в ваши края, а чуть поближе, на Монтсень, – сказал он. – Опять же, задумал и ствол в этом году себе поменять – да никак время не найду! Ты с чем, кстати, сам ходишь?

– «Вулкан», винчестеровский, – боковым зрением Пуйдж видел, как еще одну из стоявших рядом машин – старенький, замятый Сеат «Толедо», принялись досматривать, и водитель, худощавый бородатый араб в засаленной чалме, по просьбе полицейского открыл заскрипевший уныло багажник. – Хорошая машинка – «Вулкан». Легкая, неприхотливая, безотказная… Разброса почти не дает – да и по цене ей мало конкурентов сыщется.

Полицейский, соглашаясь, кивал – после сказал, чуть замявшись:

– Слушай, друг, ты это – открой багажник! Формальность, понятное дело. Нас и самих сейчас дрючат по первому разряду: ворюг развелось больше, чем у вас кабанов! Только за вчерашний день семь заявлений, и все от иностранных туристов – раньше такого не было! Совсем эти ублюдки обнаглели!

Пуйдж поднял пошедшую мягко и веско дверь.

– Вот-вот, спасибо, – сказал полицейский, оглядывая спокойным и цепким глазом содержимое. Он с усилием откинул в сторону большой, на восемьдесят литров, плотно набитый рюкзак, чуть задержав взгляд на том, что находилось под ним. – Ты что, прямо сейчас в лес собрался?

Он чуть нахмурился и взглянул на Пуйджа пристальней, не теряя уверенной цепкости.

– А то! – сказал Пуйдж, улыбаясь. – Сегодня в ночь. Упаковался уже полностью. Сейчас еду в Барбастро, встречаюсь с парнями – и выдвигаемся.

– Ага, ага. Ладно. Ладно. Опасно здесь машину, да еще не пустую, без присмотра оставлять. Хорошо, что эти твари до твоей тачки не добрались: крепыш качнул из стороны в сторону основательной, тяжелой, как ведро с песком, головой. – Иначе сорвалась бы поездка, да и вообще – пришлось бы и тебе новый ствол подыскивать! Ладно! Телефон и адрес оставь, на всякий случай – и удачи!

Пуйдж продиктовал с готовностью свои данные, оседлал авто и покатился по серпантину вниз.

Если бы эти гребаные ворюги забрались ко мне в багажник и вытащили его содержимое, это сильно изменило бы мою жизнь, сказал он себе – да и не только, пожалуй, мою. Облегчило, усложнило, перевернуло с ног на голову – если бы они вытащили то, что у меня в багажнике… Если бы этот парень-полицейский не был, как и я, охотником, или был не в настроении, или захотел бы проверить, с кем это и куда я еду сегодня охотиться… Эй, спокойно, спокойно! Брось думать о ерунде, оборвал он себя: вся соль в том, что никакого «если» в жизни не бывает, а значит, нечего и думать о том, чего нет.

А все-таки я подумаю еще раз о том, чего нет, сказал он себе – о доме. О доме, в котором был счастлив почти десять лет. О доме, который я называл своим, и с которым простился вчера, перед тем, как выехать в Барселону.

***

…Прощание не было скорым – уж здесь-то спешить точно не следовало, да и не привык Пуйдж – спешить.

Разбуженный в семь утра – «красное спокойствие, красное спокойствие» прозвучало на этот раз особенно убедительно и почти понятно – он сварил кофе, посидел с наслаждением на террасе, выкурил две или три сигареты – погода располагала.

Весна – в прошлом году ее не было. Из зимы сразу нужно было прыгать в лето – сумасшедшее, как в Севилье, где плавятся разом мозг и асфальт, сумасшедшее и мучительно долгое – до ноября. Побиты были все температурные максимумы за последнюю сотню лет, и смертность, всегда идущая с ними в паре, тоже ставила черные рекорды. Наступил момент, когда люди стали забывать о том, что бывают и другие погоды – не такие тягостно, убийственно жаркие, иссушающие кровь, мозг и само желание жить.

А потом, так же внезапно и резко, на пике безверия, не пришла, но вломилась зима, рухнула с небес освежающей белой тяжестью – и продолжала прибывать невероятными снегами. Дома кое-где в Уэске и долине Аран завалило по самые крыши, и люди на три-четыре дня, а то и на неделю оказались в самом настоящем плену… Для десятка человек, застигнутых снежным изобилием на дороге, все закончилось смертью. Вот так – не Сибирь, а поди ж ты!

Зато в этом году – все, как и должно быть. Весна. Мягкая, ровная – и неостановимая. И зелени свежей Пуйдж насмотрелся в этом году всласть – больше, чем когда-либо. Сотни, а может, тысячи оттенков нарождающейся жизни – он любовался бы ими вечно. Он и сейчас – любовался. Зелень начиналась сразу, внизу, на участке уже не его дома. Снег на пиренейских вершинах еще не сошел. Он и снегом полюбовался тоже. Курил, любовался, никуда не спешил и ничего не обдумывал – все, что зависело от него, обдумано было заранее.

Двадцать четвертое мая – сказал он себе, удавив в пепельнице окурок. А завтра будет двадцать пятое – День независимости Африки. И заодно – день рождения деда Пепе. Иначе откуда бы мне знать про Африку? И, так уж сложилось, завтра – день моей маленькой личной независимости. Выходит, черт побери, тройной праздник!

После он приготовил пару огромных, на сковороду каждый, бифштексов с кровью и так же не спеша, но с уверенной жадностью, проглотил их, без остатка и следа, сдабривая щедро каждый кус хорошей порцией наижгучего соуса «табаско» – так, что к концу основательной трапезы тонул в своих же слезах, а дыхание полыхало драконьим огнем. Мясо плотно осело внутри и погнало кровь веселее – то, что нужно! Силы ему в эти сутки понадобятся – много сил. Много сил – потому что и сделать предстоит многое. Пуйдж потер с воодушевлением руки.

Очень хорошо, сказал он себе: еще кофе, еще сигарета – и можно, пожалуй, приступать. А не начать ли мне с кухни?

Так он и поступил. Не всякий разрушитель умеет строить, но каждый строитель знает, как разрушать – а строителем Пуйдж был отменным. Он спустился в мастерскую (под нее он приспособил в свое время половину гаража), подобрал и в два захода поднял наверх нужный инструмент – и, помолясь, приступил к прощанию.

Начато было с кухни.

Холодильник, посудомойка, стиральная машина и микроволновка погибли первыми. За ними воспоследовали газовый котел и электроплита. Трубы Пуйдж мастерски шинковал болгаркой, орудуя, как заправский шеф-повар. Кухонные шкафы и кафель на стенах и полу ни в коем случае не ускользнули от внимания: это был его, Пуйджа, дом, и прощаться с ним кое-как не годилось.

Работал он сноровисто и с огоньком, как и всегда, и через час с кухней было покончено. Осталась забитая обломками его домовладельческой жизни голостенная коробка с квадратной дырой – окно, выходившее на участок, Пуйдж предусмотрительно разбил, и ставни уничтожил тоже.

Второй в списке шла общая комната. Она заняла около двух часов – однако и размер ее был побольше. Потолок и стены, которые сам Пуйдж и зашил когда-то светлым, глаз ласкающим деревом; пол с уложенным идеально паркетом – и это он делал когда-то своими руками; камин, переложенный в свое время заново им же (колокол он тоже в свое время поставил новый, а за доской удивительно красивого рисунка ездил специально в Андорру) – Пуйдж, втянувшись в разрушительный ритм, работал так, что даже вспотел.