Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 44)

…Пуйдж молился за Хоселито, старшего сына Кадафалка: клубы «Опиум Мар», «Подиум», «Шоко» и «CDLC»; рестораны «Два неба, «Виа Венето», «Энотека» и «Моменты»; и ходить в эти рестораны нужно обязательно из отелей «Артс», «Мандарин Ориенталь», «Маджестик», «W» или «Палас», где когда-то стаивал на дверях отец Пуйджа – в этих до смешного дорогих постоялых домах селился Хоселито, закатываясь в Барселону на два-три дня; дружба с Жераром Пике, а после женитьбы его – еще и с Шакирой; одежда на заказ; обувь на заказ; машины на заказ; девки на заказ, и все это – наилучшего качества…

Я мог бы перечислять еще долго, и все это хорошо, все это замечательно; может быть, в свое время я и сам бы не отказался от всего этого, будь у меня такая возможность – кто знает… И чтобы вся эта эксклюзивная мельница продолжала, даже в кризис, вертеться, не так много и нужно: вместо зарплаты подкидывать работягам, людям в ботинках со стальными носами, жалкие подачки вместо зарплаты, либо ничего не подкидывать вовсе – как двадцати двум остолопам, горбатившим полгода на курорте «Вальтер 2000» за так. Двадцати двум остолопам, среди которых был и я.

Остолопы утрутся и стерпят – а светская жизнь должна продолжаться. Я не завидую и не считаю чужие деньги: сколько бы во мне всего не было намешано, но зависть, спасибо небу – не мой таракан. Какой прок завидовать тому, что никакого отношения к тебе не имеет? Нет, я не считаю чужие деньги – меня интересуют мои. Скромные платежи по моему маленькому персональному счету. А то неувязочка получается: вкалывал я, а отдыхает на мои деньги Хоселито. И все по закону! Здесь, я считаю, самое время помолиться – и Пуйдж молился за красавца Хоселито.

…Пуйдж молился за Марти Сагарру: человека, с которым когда-то вместе охотился; почетного члена ассоциации владельцев публичных домов «Мессалина»; торговца кокаиновым адом и любовника Долорес «Корочки» Пиньеро. Пуйдж молился за Сагарру, в душе осознавая великолепную тщету этого: чтобы отмолить спасение души его, потребовалось бы сто Пуйджей и век их беспрерывного молитвенного бдения. А кто он мне – Марти Сагарра, спросил он себя. Да никто. Никто.

Штука в том, что мир очень тесен, и порой даже не знаешь, радоваться ли этой тесноте! Вчера, в квартире Монсе, в кровати Монсе, улучив момент, но все одно побаиваясь, ведомый неизвестно откуда взявшимся наитием, он спросил у нее, понимая, что вопрос не будет ей приятен: почему, рассказывая о своей работе в элитным борделе в Педралбесе, она называла его хозяина «Псом».

Он спросил, а Монсе, против ожидания, не рассердившись, ответила, и он почему-то знал заранее, каким будет ответ. Да очень просто, сказала она: он лаял, как собака, вертел лысой головой и лаял, как собака – бывало, такой у него, видите ли, нервный тик. А уж о том, какой он на самом деле «пес», и даже много хуже, неизмеримо хуже и отвратнее – я узнала только потом. А Пуйдж узнал сходу – того, о ком она рассказывала. Узнал и теперь молился за него, узнанного – за Марти Сагарру.

…Пуйдж молился за «Корочку» Долорес Пиньеро. Я знаю ее больше десяти лет, и, помнится, когда впервые увидел ее, не мог сдержать изумления: так не вязалась монашеская «корочка» лица ее с формами порнодивы – вспомнил он. А вот рука у ней твердая, и стреляет она, как мужчина – причем, хороший мужчина! Все потому, что с нервами и волей у нее полный порядок.

Десяток с лишним лет я знаю ее, и что за это время изменилось? Она повзрослела, оформилась, чуть похудела – хотя зрелой женщиной ее можно будет назвать только лет через десять. Она так и не вышла замуж и продолжает встречаться с Марти Сагаррой – как будто нет на свете нормальных парней. Но это, впрочем, не мое совсем дело: с кем ей встречаться – тут же одернул он себя.

А что еще произошло с ней за эти десять лет? «Корочка» зачерствела, вот что. Высохла и сделалсь жесткой – не укусить. Укусить как раз может она – я же помню, как переменилось ее отношение ко мне после того, как начались мои беды с ипотекой. Я сразу же перестал для нее существовать – и как клиент, и как знакомый. Куда подевались все эти особые женские взгляды, куда исчезли те десять ночей, после которых мы просыпались в одной постели!? Да и не в ночах и постелях дело, мне другое интересно: случись моя проблема не сейчас, а десяток лет назад – было бы все хотя бы немного иначе?

Или они уже рождаются такими, готовыми грызть и кусать – те, что в зеркальной башне? Наверняка рождаются, не иначе! Но как бы ни было, я молюсь о том, чтобы она заболела и не вышла сегодня на работу. Уже заболела и уже не вышла: простудилась ли, подвернула ногу, мигрень, да что угодно – я молюсь об этом, потому что она женщина, и потому что и мне, и ей так будет проще, это точно. И Пудж молился за Долорес «Корочку» Пиньеро.

…Пуйдж молился за всех тех, кого они уничтожили в Королевстве Испания, и уничтожат еще – душегубы из зеркальной башни. Убийцы в белых перчатках, живущие по черной библии. За 819 несчастных, вошедших в составленную им летопись. За 123 человека только в этом году.

За убивших и продолжающих себя убивать людей, которые жили в разных местах, говорили на разных языках – галисийском, кастильском, баскском, каталанском, встречали разные рассветы и по-разному проводили отпуска – но когда звучал звонок в дверь, означающий выселение, действовали на редкость одинаково: люди и вообще одинаковы, какой бы мнимой исключительности они там себе не напридумывали.

Люди нижнего мира всегда и везде одинаковы: звенел этот финальный звонок, и человек, открыв дверь, шел к окну, распахивал его, забирался на стул и, слыша топот и шуршание шагов на лестнице, вышагивал в никуда. Среди обильной галисийской зелени и в центре тоскливых, как простуда, арагонских песков; в жаркой мавританской одури Андалусии и в горах Страны Басков; на выжженных солнцем камнях Кастилии или в омытой океаном Наварре; в славной вином Риохе или упрямой, как два осла, и прекрасной, как пиренейский рассвет, Каталонии – всегда, везде и всюду было одно и то же: равнодушный палец пристава давил на кнопку звонка, запуская смертоносный механизм, неизменный стул-трамплин принимал очередную жертву, и одной жизнью человеческой делалось меньше – везде и всегда.

Иногда, впрочем, человек, заслышав звонок, не спешил открывать, а забирался на все тот же стул и просовывал голову в петлю – это касалось в первую очередь тех, кто панически боялся высоты. Здесь важно было именно не открывать – иначе, при «коротком падении», таких часто успевали спасти и земной ад для них продолжался.

Временами, прежде чем убить себя, человек убивал и кого-то из своих близких: так было с барселонским стариком из района Сант-Марти, сначала зарезавшим своего 46-летнего инвалида-сына, за которым он, как за редким и любимым овощем, ухаживал двадцать лет – а потом уже приладившим шею свою в веревочный ноль петли…

Бывало, две жини обрывались в один момент, как в Вальядолиде в двенадцатом году, где в мае вышагнули, взявшись за руки, из окна на седьмом этаже муж и жена, молодая семейная пара, которым на двоих было меньше пятидесяти лет. В многочисленных просьбах реструктурировать ипотечный кредит им было отказано – и банк, надо понимать, сожрал две этих жалких, с его точки зрения, жизни, не поперхнувшись.

Пуйдж молился за них, таких уязвимых и слабых, таких одиноких и детски маленьких перед холодной и смрадной глоткой смерти, в которую они шли от безысходности, но по своей последней воле, по крайнему оставленному им праву: выбрать, каким способом умереть…

Пуйдж молился за них всех, потому что и сам был – ими. Потому что и сам боялся и ненавидел его – этот проклятый стул, этот постамент для памятника собственной слабости, этот трамплин для терпящего окончательный крах неудачника, с которого так ли, этак ли – но сшагиваешь, сдаваясь, в никуда.

Пуйдж молился за них, сшагнувших, за то, чтобы им не было ада, и не было чистилища, ибо и то, и другое, они уже получили сполна здесь, на коварной и неласковой Земле, а был только – вечный небесный Иерусалим.

Пуйдж молился и знал наверняка, что так оно есть и будет.

Так Пуйдж молился час и еще шесть минут.

После, вернувшись во внутренний двор, он купил четыре свечи в красных стаканах и возжег их во славу Богородицы Монтсерратской. Четыре красных свечи – именно столько он и намеревался.

Затем он встал в центр атриума и поднял сразу пошедшую легким кругом голову к небу, ограниченному периметром стен. «И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет» – пробормотал он, вглядываясь до боли в синеву.

Где-то там, невидимый и прекрасный, ожидал сошествия небесный, от Бога, Иерусалим. Где-то там – но куда бы я не пошел, мне всегда будет в другую сторону. Прежнее небо и прежняя земля миновали – а в новые мне не угодить никогда. Он вздохнул прерывисто два раза, окинул еще раз резной фасад храма жадными глазами – и подался прочь.

Главное, что он планировал сделать за сегодняшний день, было сделано.

Оставались формальности.

Глава 16. Дорога в Сорт

Монастырь Монтсеррат – Сорт. Вечер.

– Ага, вот оно как! – сказал он себе и даже тихонько присвистнул. – Вот оно, значит, как.