Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 43)
Но именно эти не-каталонцы и кинули легковерной нации кость: «Каталония – не Испания!» Для чего кинули – с этим тоже все понятно: чтобы получить здесь всю полноту власти. Чтобы не приходилось делиться пирогом с такими же, а то еще и похлеще, ублюдками в Мадриде. А еще, чтобы сто лет спустя в лживых учебниках псевдоистории чистые доверчивые дети могли прочесть о них: эти люди, эти герои нации и отцы отечества добились того, к чему Каталония шла веками – независимости. Какой, твою мать, независимости!? От чего и от кого?
Пуйдж так раскипятился в мыслях, что прекратил на время моление и едва слышно фыркнул. Нет ничего пошлее, чем великая «национальная идея», низвергающая все прочие нации в прах и ставящая их много ниже себя. И нет разницы, чья эта «идея» – испанская или каталонская. Обе одинаково гнилы. Можно подумать, «отцы нации» в Мадриде слеплены из другого теста! Все это от лукавого, от монстра, от политиков и банкиров. Простым людям другое нужно: мир, стабильность да хлеба хороший кусок – как оно было когда-то. Как оно должно быть – и обязательно будет!
И Пуйдж молился: за Каталонию, и Испанию, за каталонцев и испанцев, живущих в мире и согласии – и верил упрямо, что так оно и будет. Ненадолго прервав моление, он немного поразмыслил и решил, что стоит, раз уж зашел такой стих, помолиться за все страны и всех добрых людей мира – и так он и поступил.
…Пуйдж молился за директора Пунти. Тоже ведь интересно: Пунти, должно быть, родился таким же обычным ребенком, как и все – не сразу же стал он этим безупречным банковским агрегатом! Он родился, рос, ходил в школу, заглядывался, поди, на какую-нибудь красотку-одноклассницу, может быть, стихи любовные кропал даже или еще какие-нибудь общечеловеческие глупости делал, в этом же роде…
Потом пять лет его учили всяким экономическим премудростям в Барселонском Университете, и, слегка полысевший, но еще славный обаянием молодости, свойственным каждому человеческому существу до двадцати девяти, он сел в кресло простого банковского служащего в Сорте. Каким он был тогда, три десятка лет назад? Биби, которая все обо всех знала, рассказывала, что юный Пунти удачно женился – на вдове своего бывшего начальника, женщине двадцатью тремя годами старше его и страшной, как офорты Гойи.
Поговаривали, он частенько бил ее, не оставляя следов – в роскошном бунгало на окраине Сорта, где раньше он бывал только гостем на именинах начальника, а потом, вышло так, сделался полновластным хозяином. Поговаривали, именно из-за того, что он возненавидел ее и ежевечерне превращал жизнь своей взрослой супруги в ад, она и застрелилась через шесть лет после свадьбы.
Поговаривали – но люди и вообще склонны болтать и придумывать много лишнего! Во всяком случае, когда это случилось, Пунти находился в банке, на своем рабочем месте, усердно работая на благо хозяев – что могли подтвердить и подтвердили десятки свидетелей.
Пару лет после трагедии он ходил в холостяках, а затем взял себе в жены дочь богатого фермера из Урхеля – бледную восемнадцатилетнюю Еву, насквозь пропитанную романтикой и болезнями. Ее Пунти любил, насколько вообще это слово уместно применительно к механизму – во всяком случае, так утверждала Биби, а ей Пуйдж верил безоговорочно. Так или иначе, на похоронах Евы он плакал. Лил слезы. Рыдал, черт бы его взял! Значит, свойственны и ему нормальные человеческие чувства. Выходит, что так.
Но когда я пришел к нему со своей ипотечной бедой – где они, эти чувства, были?! Ладно, пусть здесь меня занесло не туда: чувства чувствами, а работа работой, и никакие чувства не должны мешать человеку выполнять свой профессиональный долг. Это я могу еще понять, хотя от «долга» этого несет за пять верст болотной вонью…
Но звонить мне через две недели после того, как дело о моей ипотеке ушло в суд (причем, Пунти знал об этом лучше, чем кто-либо), и врать, что судебного разбирательства можно избежать, если только я внесу своевременно еще три с половиной тысячи, всего-то три с половиной жалких тысячи – это я понимать отказываюсь!
Те самых три с половиной тысячи, которые я занял у стариков – выгреб у них последнее. А ведь этого, хотя бы этого можно было избежать – если бы Пунти не стал врать. Каким профессиональными или человеческими мотивами можно объяснить или оправдать эту ложь? Да никакими. Инстинкт зверя-убийцы – иначе не назовешь. Так хорь, оказавшись в курятнике, не может остановиться и душит много больше пернатых, чем в состоянии сожрать. Зверь он и есть, этот Пунти! Зверь, живущий по черной библии. Но молиться и вообще никогда не поздно, и никому еще от этого не делалось хуже – вот Пуйдж и старался, как мог и умел, молясь за директора Пунти.
…Пуйдж молился за Джорди-марикона, младшего сына Кадафалка… Вот не понимаю я этих мариконов, Моренета – не могу понять, и все тут! Оттого, должно быть, что сам не марикон. Как по мне, для любви, секса и продолжения рода Бог создал женщину – и правильно поступил! Правильнее не придумаешь!
А у мариконов, видишь ты, все наоборот! Им вот нравится трахать один другого в жопу и друг у друга сосать – вот такая штука. Ошибка природы – бывает, все ошибаются. Не их вина, что они родились такими. Это-то я понять могу. Не убивать же их за это – не средние века!
Ладно! Раз уж так вышло, сосали бы и трахались себе потихоньку – в своем уютном кругу. Тем более, что никто и не запрещает. Так нет же! Им, вишь ты, «потихоньку» не подходит! Им надо громко и на каждом углу! Им, оказывается, мало сосать и трахаться – им нужно, чтобы все вокруг признали их гребаную ошибку нормой! И признали! А попробуй не признай – будешь тут же осужден всем мировым сообществом! Признали! А теперь им нужно, чтобы детей в школах учили, что это вполне нормально: трахать друг друга в жопу. Так ведь и учат уже, учат – в нашем чудесном демократическом обществе! Вот этого бл*дства я понять не могу! И никогда не смогу! Непонятно, кто эти педерастические законы и принимает – не иначе, такие же педики!
А что до Джорди-марикона – мне до него особого дела нет. Не он в семье Кадафалков всем заправляет. Но об одном, пожалуй, помолюсь: чтобы гостил он сегодня вечером где-нибудь у дружка с симпатичной задницей в Ситжесе или Барселоне, а в Сорте лучше и не показывался – нечего ему там делать! Так оно лучше, так оно спокойнее будет… И Пуйдж молился за Джорди-марикона.
…Пуйдж молился за старого Кадафалка – за человека, который всегда ему нравился. Да что там «нравился» – вызывал самый что ни на есть горячий восторг, иначе не скажешь. С первой минуты нашего с ним знакомства ты им восхищался, признайся, что так и было – сказал он себе.
Всегда он тебе нравился, этот старый Кадафалк. А за что? За все то, чего у меня не было и нет. За умение сходиться с людьми, например. У меня это долго, трудно, или вообще никак, таким уж я уродился – человеком внутрь. А Кадафалк – человек наружу. Ему и не нужно сходиться: ты глазом моргнуть не успел, а он уже рядом. Рядом – и в доску свой! И не только мне – и и еще полутора сотням человек, которые когда-то у него работали. Как у него так получается – до сих пор в ум не возьму. Это искусство, настоящее искусство – иначе не назовешь.
А еще мне нравилось то, что он – из простых, и начинал когда-то самым обычным работягой. И работает он, я видел, до сих пор так, что поучиться! Не хуже, чем я – а то и лучше. И охотник из него знатный: не суетится, не дергается на номере, и стреляет без суеты, но и не мешкая тоже – мне ли не знать! Сколько охот было сделано вместе…
Вот и-то и оно, подытожил он – в старом Кадафалке мне нравилось все! Все! Кроме того, что рассказала мне рыжая Биби – и что перевернуло это «все» с ног на голову. Во что я не сразу смог поверить – и во что я не хочу верить до сих пор.
Я ведь звонил ему – вчера, по пути в Барселону. Остановился на перевале Эль Брук глотнуть кофе – и позвонил. Кадафалк долго не брал трубку – я сбросил и набрал его номер еще раз. Тогда, не отвечая, сбросил он. Я позвонил еще – я хотел услышать его голос, хотел, чтобы он заговорил со мной – потому что вчера остановить если не все, то хотя бы что-то было много легче, чем сейчас.
Возьми эту чертову трубку, ответь, скажи то, что должен сказать по совести, избавь меня хотя бы от доли греха – повторял про себя, слушая гудки, я, и Кадафалк, будто услыхав через двести километров мои заклинания – взял.
– Какого черта, Пуйдж!? – почти заорал он. – Если я не беру трубку, значит, я занят! Занят важным делом – во всяком случае, более важным, чем болтать с тобой впустую! А тебе видишь ли, вынь да положь!
Здесь он немного сбавил тон.
– Что у тебя? – пробурчал уже спокойнее он. – Если нужны деньги, то через неделю-другую смогу подкинуть тебе пару сотен. Но не больше, черт побери! Я нищий – я устал уже тебе и все вам это повторять! Запомни: если с финансами у меня станет повеселее, ты узнаешь об этом первый. Ты был моим лучшим работником, мальчик – а старый Кадафалк умеет помнить хорошее.
Вот и весь разговор. Весь вчерашний разговор. Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Все было всуе. Должно быть, поэтому мне так больно и муторно сейчас – но ничего не попишешь… И Пуйдж молился за старого Кадафалка.