Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 42)
Там кое-что о черных делах банков – но не в этом суть. Такую книгу, и в тысячу раз толще, можно написать о судах, о политиках, о поганых дельцах, которые ради выгоды собственную мать продадут – суть от этого не изменится.
Таких книг можно написать десять или сто тысяч – мир не изменится ни на йоту, и башни зеркальные как стояли, так и будут стоять.
Я, Моренета, раньше спрашивал себя – зачем тебе все это нужно? Ведь смысла в этом – ни на грош. Зачем? Спрашивал и не мог ответить, а сегодня утром, в квартире Монсе, понял – зачем.
Все оттого, Моренета, что я слаб, слаб бесконечно, и когда придет время дел – я могу струсить. Более чем уверен, что могу струсить – уж я-то себя за сорок лет жизни хорошо изучил. Вот на этот случай она и нужна мне – эта книга, печальнее которой нет. Если я все же убоюсь – я стану читать ее, я стану молиться по ней – чтобы слабость моя отступила и дала выполнить все, что нужно. А нужно мне не много – получить по счетам.
Я знаю, Моренета, что задумал, и ты знаешь тоже. Я потому и пришел к тебе сегодня, чтобы ты – знала. Хорошие дела за спиной не делаются – поэтому я здесь. Я плюю на их башни и заповеди! Потому что я, так уж вышло – прозрел. Прозрел и перестаю подчиняться. Ты все теперь знаешь – раз я здесь. И в твоей воле все остановить. Что ж – будет, как будет. Ты только не оставь меня, Моренета – что бы и как там ни было. А сейчас я просто помолюсь.
И Пуйдж молился – за тех, кого любил и тех, кого ненавидел; за тех, кого знал хорошо и тех, с кем был знаком лишь заочно; за близких и далеких ему людей; за мертвых и за живых; а еще он молился за тех, кто пребывал пока в туманном межграничье.
…Пуйдж молился за бывшую учительницу и нынешнюю проститутку, самую добрую, и красивую, и страстную женщину на земле, за свою единственную и любимую женщину, за несостоявшуюся жену и неслучившуюся мать их общих детей – Монсе… Его Монсе.
Должно быть, и неплохо, Монсе, что я не упел позвать тебя в жены – усмехнулся про себя он. Это, похоже, единственный случай, когда все мое тугодумство, вся моя медлительность оказались кстати. Вот был бы номер, когда бы все эти чудеса с ипотекой свалились не только на мою, но еще и на твою голову! Уж этого ты точно не заслужила!
Я же тебя знаю – выгребла бы все свои заначки, продала бы все, что можно продать, да вдобавок еще и то, чего нельзя, назанимала бы в долг у всех, у кого возможно, вкалывала бы на своей мерзкой, что там скрывать, работе, круглосуточно, только чтобы вытащить эту ипотеку. На все сто уверен, что именно так и было бы – ты же всегда на строне тех, кого бьют – и бьют несправедливо. Вот потому и рад, что мы не успели – слепиться в одно целое. Ты этого не заслужила, Монсе, видит Бог…
А того, что совсем скоро произойдет – и тем более! Но как бы ни было и что бы не случилось, я молюсь за то, чтобы все маньяки, извращенцы и просто отъявленные скоты обходили тебя за тысячу километров стороной, чтобы ты, наконец, нашла нормального мужчину, смогла бы оставить придорожный свой бизнес и зажить той жизнью, которой ты единственно и заслуживаешь – то есть, счастливой. Да пребудут с тобою и защитят тебя от всякой напасти, опасности и беды Монсерратская Дева и сам Господь Бог!
…Пуйдж молился за маму и отца, видевших его много реже, чем им того хотелось бы – а все почему? Да потому, что я скотина и есть – в который уже раз без оговорок осудил он себя. Потому что мы не любим, живя – мы откладываем любовь на потом. А когда, и совершенно внезапно, выясняется, что никакого «потом» нет и не будет – поезд показал уже прощально хвост и скрылся за поворотом, увозя навсегда все то, ради чего действительно стоило жить. И здесь я все просрал, надо же – изумился он в который раз себе. Теперь только и осталось, что молиться.
И Пуйдж молился: за маму и за отца, за любимых и недолюбленных отца и маму, и за ногу отцову в частности – чтобы она поскорее и без последствий зажила, и за все то, что им придется еще, по его вине, пережить…
…Пуйдж молился за любимого деда Пепе – чтобы тот пребывал в небесном царствии вечно. Все то главное, что во мне есть – это от него, от деда. Все то хорошее – должно ведь и во мне быть что-то хорошее. Даже сегодня – как ни нелепо это может прозвучать.
Вообще, странно все – непонятно и странно. Деде Пепе был лучшим из всех, кого я знал – но жилось ему от того не легче. Наоборот! Пуйдж вспоминал последнюю их поездку в Пиренеи. Не было, не было деду легко – но он-то все сдюжил.
А во мне ведь и десятой доли его силы нет – усомнился было на мгновение он. Смогу ли я – сделать то, что задумал? Ты не оставляй меня дед, ладно? Что бы ни случилось и что бы ни произошло. Эх, как не хватает мне тебя сейчас! Был бы ты жив – и многое, возможно, понялось и увиделось бы гораздо яснее. И, может быть, не так, как вижу я. Но тебя нет. И решение принимать мне самому. Я и принял его – сам. А там, коли будет на то воля Бога – и свидимся. Сомневаюсь, если принять во внимание то, что я задумал – но вдруг? А если нет – то хотя бы думай и вспоминай обо мне, дед, мне очень нужно это…
…Пуйдж молился за родного брата Алонсо, которого он сто лет не видел и о котором вообще предпочел бы забыть – но которого, при всем при том, не мог не любить по голосу крови. Тоже странно, ей-Богу! Люди ведь не рождаются плохими, черствыми, знающими лишь себя и свою мошну, а годность других определяющими по глубине их кармана… Все в детстве пластилиновы и хороши. Алонсито и вообще ходил в записных ангелочках… Вот только что там получается потом…
Не то, чтобы кто-то стал хорошим, а кто-то плохим – этого нет. Все это: «хороший», «плохой» суть слова пустые и ничего не значащие. Это всегда зависит от того, как посмотреть!
Брат Алонсо сейчас преуспевающий дантист и человек откровенно небедный, а он Пуйдж – бездомный и нищий неудачник, стоящий на том самом краю, где никому лучше не бывать. И не то, чтобы я люто возненавидел его за те самые деньги, которые он обещал обязательно вернуть – но так и не вернул, и, похоже, не собирается делать этого. Я сам отдал их ему, эти деньги – и сам в ответе за все. Нет, не в деньгах дело! Тут другое.
Единственное, о чем я прошу тебя, Алонсо – сойди по этой дурацкой лестнице с золотыми перилами вниз, спустись чуть ниже уровня радужных, как купюры, облаков, из-за которых ты вообще перестал что-либо видеть, и приглядись повнимательнее: там, на берегу Бискайского залива, во Франции, есть городишко малый – Аркашон, а в нем – домик с голубыми ставнями, а в домике этом, Алонсо – два самых близких тебе человека: мать и отец.
Сейчас, и совсем скоро, им очень понадобится твоя помощь! Ты уж не оставь их ладно? Ты уж, пожалуйста, не оставь их, брат. И Пуйдж молился за Алонсито.
…Пуйдж молился за сеньору Кинтана, желая ей долгих лет жизни, и ее мужа, сомнительного адвоката и безусловного человека Жозепа, которому пожелать того же было, увы, уже нельзя – ему Пуйдж желал благоденствия небесного и хороших клиентов в раю…
…Пуйдж молился за Монсеррат Кабалье, нареченную в честь Богородицы Монтсерратской и венчавшуюся когда-то в этой самой церкви – желая ей не болеть, не попадать больше в автомобильные и всякие другие аварии и не расстраиваться по всяким пустякам…
…Пуйдж молился за перуанцев, колумбийцев, арабов, марроканцев и, в особенности, за подлых, как росомахи, румын, желая им, наконец, прозреть, взяться за ум и перестать заниматься всевозможными мерзостями – иначе как же Дева Мария, Иисус и прочие Боги смогут их возлюбить…
…Пуйдж молился за секретаршу Кадафалка, рыжую честную Биби, непостижимым образом в него, Пуйджа, похоже, влюбленную – жаль, что он, так сложилось, не мог ответить ей тем же.
…Пуйдж молился за Фреди Меркьюри, обладавшего редкостным божьим даром петь сердцем, и, по крайней мере, в душе – бывшего истинным каталонцем, а этого ведь не скроешь…
…Пуйдж молился за верную суку Пенелопу и хорошего охотника и отличного друга Моралеса, чтобы тот не обижал животинку…
…Пуйдж молился за Монсе из Раваля, которая ушла от Моралеса к «Мексиканцу», и за самого «Мексиканца»: его Пуйдж сызмальства недолюбливал, дважды дрался с ним в отчаянном и горячем отрочестве – но сегодня прощал ему все…
…Пуйдж молился за кривого Сантьяго из Кантабрии и всех охотников на крупную дичь, в Каталонии и окружающем ее мире…
…Пуйдж молился за Каталонию как таковую, и за Испанию в целом, желая, чтобы эта славная, богатая традициями благословенная держава пережила устроенный политиками-упырями и банкирами-кровососами кризис и вернулась к дням былого величия. И – мир. Мир – и никакой грызни! Никакой из пальца высосанной «национальной розни»!
«Каталония – это не Испания» – лозунг этот, насквозь фальшивый, придумали и заразили им головы доверчивых каталонцев местные же политики. Хотя их-то, родившихся в Барселоне, Жироне, Лериде или Таррагоне, в Берге, Бике, Сольсоне или Урхеле – их-то каталонцами назвать не повернется язык: всякий политик – существо наднациональное, универсально и одинаково подлое и потому недостойное принадлежать ни к какой нации. Ну, к какой, скажите, нации может принадлежать подлец? Да к любой – и ни одной из них он не достоин! Поэтому, и тебе не хуже моего известно это, Моренета, каталонские политики – не каталонцы!