Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 33)

А после в жизни его возникла, во второй уже раз, Монсе, а Корочка, аккурат в то же самое время, начала появляться на людях с Марти Сагаррой – и все само собой сошло на нет. Никто не расстроился, и никто не остался внакладе: играли на равных, и каждый получал, что хотел, сразу же – так сказать, наличными.

А все же этот десяток совместных ночей был, и была определенная близость, которая всегда возникает между людьми, хотя бы два раза проснувшимися в одной постели. Однако теперь, разговаривая с ней, Пуйдж сомневался – не приснилось ли?

Он еще раз внимательно всмотрелся в официальный треугольник лица Корочки. Узкая, клинышком, челюсть подвздернута была агрессивно вверх. Все читалось на лице ее ясней ясного: шел бы ты домой, Пуйдж, не путался бы под ногами и не мешал работать! Неужто не ясно, что дело твое кончено, да и сам ты – человек конченый? И никакие личные отношения, даже если они и были, здесь ни при чем. С тобой мы уже разобрались, ты наш должник на всю оставшуюся жизнь – смирись, с этим ничего не поделаешь. Кому-то везет больше, кому-то меньше – тебе вот не повезло вообще… Ничего личного, Пуйдж – но вышло, как вышло.

Одним словом, Корочка смотрела на Пуйджа, как на кошку, угодившую под грузовик: вроде и жалко, а и отвратительно тоже, и лучше бы вообще не видеть и поскорее забыть!

Вся усталая боль и ярость его внезапно куда-то ушли, как будто руку выдернули из перчатки, и осталась пустая, вялая оболочка-кожа… Но может быть, это и к лучшему. Очень уж плохо он себя тогда контролировал…

***

…А дальше все пошло по накатанной дорожке – с виселицами и крестами вдоль поросших олеандром обочин. Суды к тому времени уже успели здорово набить руку на подобных делах, что и не удивительно – шли они страшным, перемалывающим судьбы людские конвейером.

Пуйдж работал, когда была работа, или искал работу, когда ее не было – одним словом, кое-как перебивался – и продолжал жить в доме, который тем временем у него отнимала бездушная адская машина судопроизводства, запущенная еще одним находящимся за гранью добра и зла электронно-механическим агрегатом – Пиренейским Банком.

А что ему, собственно, оставалось делать? Будь у него десяток-другой евротысяч в кубышке, он мог бы нанять адвоката и попытаться дать бой негодяям – но кубышки, к великому сожалению, не было.

Будь у него побольше опыта и изощренности во всех бумажно-кляузных делах и поменьше веры в человечество, он мог бы попытаться чего-то добиться сам: но с изощренностью тоже наблюдалась острая нехватка, а вот веры в человечество, напротив, имелось в ненужном избытке: он до конца так и не смог поверить в ту черную несправедливость, какую чинили над ним.

Всегда, до последнего момента, он продолжал подспудно надеяться, что на финальном судебном заседании все выяснится, восторжествует единственно возможная – и очевидная – истина, и строгий справедливый судья с огнем во взоре и металлом в голосе навеки пришпилит мерзких банкиров к позорному столбу и поставит крест на всех их алчных притязаниях.

Бедный, глупый, наивный Пуйдж! Он и понятия не имел, что откладывать все контраргументы на потом – грубейшая ошибка. Он и помыслить не мог, что его бумажное молчание в ответ на очередную абсурдную и несправедливую писульку, извещавшую его о ходе разбирательства, расценивается, как знак согласия, и дело без малейших проволочек перебирается на следующую подлую ступень. Пуйдж, так уж получилось, не был подкован юридически и не любил просить – но разве станешь его винить за то?

Постепенно он научился отсчитывать время от одного извещения из суда до другого.

Получив как-то очередное гнилое известие, он понял, что начинает уже приноравливаться к внутреннему ритму этих безжалостных тясячетонных колес: каждая бандитская весть, по крайней мере, означала, что два, а то и три месяца он сможет жить без каких-либо потрясений – пока не придет следующая.

Между тем, дело продвигалось к закономерному финалу.

Дом выставили на аукцион раз, другой, третий (еще три черных метки, по закону полагавшихся Пуйджу, чтобы он имел возможность и сам поучаствовать в мероприятии и выкупить дом назад – чего он, естественно не мог, и потому не участвовал), и на третьем аукционе сам же Пиренейский Банк через специально для этих целей созданную подставную организацию и купил его – то есть, попросту говоря, переложил деньги из одного своего кармана в другой, официально став при этом владельцем принадлежавшей до того Пуйджу недвижимости.

Вот только маленький нюанс, о котором Пуйдж узнал из следующей черной метки: сумма покупки была теперь иная – ровно пятьдесят пять процентов от той, за которую дом когда-то был продан тем же банком Пуйджу. И это при том, что все тот же, един во всех мерзких физиономиях, банк, через еще одну свою подставную контору, дом в свое время и оценивал. Хорошенькая разница – в два раза! Только слепой не поймет, что это – самое настоящее мошенничество, шитое бесстыдно белыми нитками! И, пусть веры в человечество за последние месяцы в нем сильно поубавилось, он все же надеялся, что судья – не слепой.

Да, да, стыдно признаться, но после того и вплоть до самого суда Пуйдж впал в явный грех слабоумия и окончательно утвердился в том, что теперь-то, при виде столь явного жульничества со стороны банка, зрячий судья быстро прижмет этих жуликов к ногтю, и, правда, так или иначе, окажет себя. Не может не оказать – слишком уж очевидна была источаемая банком ложь!

Не раз и не два он даже представлял себе, во всех подробностях и деталях, как это будет. Он так и видел: огромный, отделанный светлым дубом гулкий зал, набитый до отказа сипатизирующей ему публикой; директора Пунти, который с видом провинившегося школьника, сидя на самом краешке скамьи, внимает громогласным речам разгневанного судьи, с каждым новым раскатом судебного гнева хороня голову в понурые плечи и закрываясь, как от удара, руками. А как он, интересно, хотел?

Судья, яростно потрясая снежными буклями, вопрошает напуганного Пунти, нависая над ним неподкупным и безжалостным орлом правосудия:

– Ваш банк продал в 2002-м году дом этому человеку?

Пуни согласно кивает.

– Ваш оценщик определял стоимость данного объекта недвижимости?

Пунти, сжимаясь в трясущийся ком, снова кивает повинной дыней головы.

– И ваш же банк сейчас продал этот дом, в погашение ипотечной задолженности, но уже за половину прежней цены?

Пунти кивает, еще более виновато.

– Продал своей же дочерней организации, то есть, называя вещи своими именами, себе?

Еще кивок.

– А вы отдаете себе отчет в том, что это не просто мошенничество, а самый настоящий разбой и грабеж?! – брызгая праведной слюной, ревет в гневе судья. – И так вы поступаете с вашим клиентом, который десять с лишним лет исправно вносил выплаты каждый месяц и ни раза, повторяю, ни единого раза не затянул платеж даже на один день?

В зале нарастает сочувственный гул, сквозь который пробиваются отдельные выкрики:

– Воры! Жулики! Убийцы в белых перчатках! На кол их, мариконов!

Директор Пунти озирается, предсмертно белея и ища пятый угол – но в судах просторные, простые и ясные, как истина, помещения, в каждом из которых ровно четыре угла.

– А вы осведомлены о том, что, лишившись, в результате ваших махинаций, дома, он останется без крыши над головой? Вы знаете, что «право на жилье» в нашем славном Королевстве существует только на бумаге? Знаете, как не знать – но это, тем не менее, не мешает вам обречь вашего клиента на бездомное существование, предварительно его ограбив! И как, по вашему мнению, я, представитель закона, должен поступить в этом случае?

Гул в толпе перерастает в бурю. В зале все явственней попахивает озоном – вот-вот блеснет смертоносное жало молнии, нацеленное в зажатую тушку Пунти.

– Сжечь этих мариконов заживо! На костер их – пусть почувствуют на своей шкуре!

Судья дает толпе минуту-другую побесноваться (видно, что он целиком и полностью разделяет народный гнев), а после, движением справедливой ладони восстановив порядок и тишину, оглашает приговор:

– Сделку по продаже банком дома самому себе признать недействительной, дом вернуть прежнему владельцу (то есть, Пуйджу), выплаты по ипотеке заморозить до тех пор, пока у него не наладится с работой – заморозить, причем, без каких-либо процентов и штрафных санкций, а за понесенный моральный ущерб установить выплату компенсации в размере половины суммы кредита. Заседание объявляю закрытым! Бббам!

Победный стук молотка. Толпа ликует. Пуйдж, вспотев от радости глазами, пробивается сквозь людскую массу, чтобы пожать судье его честную руку. Справедливость восстановлена – а как еще?

Разумеется, Пуйдж, при всей своей наивности, отдавал себе отчет в том, что в мечтах своих заносится чересур высоко. Через большой, причем, «чур». Но путь не такой, а урезанный вариант торжества истины он, признаться честно, в уме держал, и держал крепко.

Пуйдж ждал суда – и суд был неизбежен.

Пришел, наконец, день, когда он получил под подпись повестку с вызовом в суд: на то самое, финальное заседание, где окончательно будут расставлены все точки над «i».

Накануне судьбоносной даты Пуйдж посетил лучшую городскую парикмахерскую «Вавилон», где извилистый блондин Жасинто полчаса приводил в порядок жесткую, как волос каталонского осла, его шевелюру – и, надо сказать, с задачей справился блестяще.