Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 32)

Понятно зачем, возразил он себе. Дюна ведь – действительно, как другая планета. Только здесь и можно почувствовать, каково это: быть на целой планете – одному. Нет ничего случайного – нет, не бывает, и не может быть! Похоже, мне нужно было – оказаться здесь.

Он отступил еще дальше от гребня, над каким клубились песчаные вихри. Все вокруг было бескрайним: гладкое зеркало песка; продутое насквозь, до хрустального звона, особенно от того глубокое небо; океан, гнавший долгие сильные волны…

Люди любят все огромное, сказал он себе: оттого, может быть, что сами они ничтожно малы. Потому их и тянет всегда: в горы, в небо, океан или вечные льды – только там по-настоящему и возможно ощутить свою бесконечную малость. А познав малость, обязательно познаешь и одиночество. Отдельность. Окончательную оторванность свою от всего сущего. Значит, людям нужно это – одиночество. В этом вся суть – людям нужно одиночество! Так злобно пугающее их, так яростно проклинаемое ими – одиночество. Кому-то чаще, кому-то реже – но нужно. Как нужно сейчас мне.

А как нужно мне? – спросил он себя. И как мне сейчас? Он послушал внутрь себя: холодно, звонко, пусто, и отчаянно, до дрожи и почти восторга – одиноко. Вот, что и требовалось доказать! Одиноко. Он оглянулся: вдруг еще какой-нибудь сумасшедший одиночка бродит, незамеченный, рядом? Не было. Никого не было. А и правильно – иначе какое же это одиночество!

Вот только не хотел бы я, сказал он себе, испытывать такое всегда. Может быть, одиночество и нужно познать для того, чтобы по-настоящему понять, каково это – быть вместе. Вместе с родным человеком – или людьми. А я сейчас еду в другую сторону от двух самых родных мне людей – и иначе нельзя. Нужно, пожалуй, двигаться дальше. Он еще пофотографировал слезящимися глазами – во все четыре стороны света – и начал спуск вниз.

В машине он виновато и нежно вспоминал вчерашний, «родительский» день, но чем больше аккуратных, с островерхими пирамидками колоколен, французских деревень оставлял за спиной, тем быстрее истаивала теплая тихая радость. В конце концов, снова остановившись на перевале в Лучоне – глотнуть кофейной бодрости, он вернулся к тому, с чего начинал: какая же ты скотина, Пуйдж! Все было не то, и все не так, и домой он вернулся в полнейшем раздрае.

Так отвратительно, как после этой поездки, он не чувствовал себя давно. Но деньги были. Наутро он отнес их в банк, вложил сеньору Пунти в его ухоженные руки, и это был последний раз, когда Пуйдж общался с ним лично.

Глава 12. Суд

Монастырь Монтсеррат. 12—50

Толстая, медленная разноязыкая очередь к Мадонне продвинулась в атриум, и Пуйдж, взглядывая налево, видел, как иная тысячеголовая людь образовала уже столпотворение у главного портала церкви, пытаясь попасть заблаговременно внутрь: на мессе в час дня пели голосистые мальчики «Эсколании» – древнейшего в Европе церковного хора.

В атриуме же, по периметру большого круга в центре выложенного мрамором пола, видел он, расположились двенадцать инвалидов в колясках, и еще одну, тринадцатую, с грузным седым стариком, укрытым шотландским пледом, волонтер выкатил и поместил в центр круга малого.

Старик взнял взволнованное, широкое, красное, как кусок одушевленной говядины, лицо свое к небу, заключенному в квадрат стен, и туда же устремил тяжелые руки. И хорошо, и правильно! Пуйдж из личного многократного опыта знал, что и это место – особое, дающее силу и смысл, и положил обязательно, выйдя от Мадонны, здесь побывать.

Очередь откинулась назад, тихонько и хором ахнула, тут же качнулась в обратном направлении – и пошла быстрее.

***

…Больше платить ипотеку Пуйджу не довелось.

В начале ноября он получил уведомление о том, что дело по иску Пиренейского Банка было принято в производство 27-го сентября – то есть, за две недели до того, как директор предложил ему внести, во избежание судебного разбирательства, эти три с половиной тысячи. Сопоставив даты, Пуйдж протяжно и невесело пострекотал и выругался.

Выходит, Пунти врал ему самым беспощадным образом, зная, что волшебные шестерни правосудия, имеющие только передний ход, уже завертелись. Врал с абсолютно внятным и абсолютно же непостижимым намерением вытянуть у Пуйджа напоследок еще хотя бы что-то. Хотя бы этих три с половиной тысячи. С худой коровы – язык да ляжку, а с волка – шкуру, как говорят в таких случаях. Это ведь про них, про банки, сказано!

Что до самого Пуйджа – получив бумагу из суда, он снова начал безудержно улыбаться – той самой улыбкой. Поступок директора он расценил как пляски на остывающем трупе. Его, Пуйджа, трупе. И все же мизерная лживая алчность Пунти еще смогла вышибить Пуйджа из изухабленной и без того колеи.

Он отправился в банк снова – с намерением высказать директору все, что о нем думает. На этот раз Пуйджа к нему просто не допустили.

За стеклянной стеной в глубине офиса Пуйдж видел половину его удлиненной, как дыня, головы и летавшие лживыми голубями мира кисти рук – директор делал профессиональные пассы, окучивая очередную жертву. Приглушенный стеклом, слышался и баритонально-дородно-****ский смех Пунти – но побеседовать лично Пуйджу с ним не позволили.

«Корочка», Долорес Пиньеро, с которой они столько раз вместе охотились, которая с самого начала их знакомства поглядывала на коренастую его фигуру не без смутного вожделения, которая всегда, до начала его проблем с финансами, была приветлива и обходительна с ним, а в один период даже обходительнее обычного – одним словом, та самая Корочка теперь вела себя, как человек совершенно чужой, и выслушивать сбивчивые излияния Пуйджа попросту не пожелала. Она здесь ничего не решает. Да, да – совершенно ничего. Со всеми вопросами по ипотеке – к директору. Однако, насколько известно мне, добавила она, уже началось судебное разбирательство, да и вряд ли у тебя наладилось с финансами, поэтому не думаю, что вообще есть смысл в этой встрече.

И тем более она невозможна сегодня! Сегодня сеньор Пунти крайне занят с важным клиентом, по очень, очень значительному делу, и никого больше принимать не будет. Пуйдж выслушал отповедь Корочки молча, не находя в себе более сил удивляться. Да и чему удивляться: сам он из категории «важных клиентов» вышел бесповоротно, обратившись, похоже, в жалкого надоедливого попрошайку.

И вообще: Корочка поразительно напомнила ему сторожевую собаку, преданно и безмозгло готовую вцепиться в кадык любому, кто посягнет на обожаемого бога-хозяина. Собак Пуйдж знал и любил – но не в человечьем обличье.

Выключив ненужную более громкость, глядя на ее беззвучно шевелящийся рот, на белую, в синь, кость зубов, мелькающую меж тонких упругих губ, он вспоминал, мимо воли и снова не к месту, каковы эти губы на ощупь и вкус.

***

…Как-то, году этак в 2005-м, Корочка позвонила ему вечером (был четверг, единственный день недели, когда банки работают после обеда). Вопрос был пустяковый, от него требовалась пара подписей под парой бумаг, связанных с текущим счетом. Он уж было засобирался подскочить в отделение: езды было на четыре минуты – но Корочка остановила его.

Не стоит беспокоиться, сказала она, если ты сейчас дома и никуда не собираешься уходить, я прихвачу документы с собой и после семи заеду к тебе – мне все равно по пути. Нет-нет, послушай, не стоит беспокоиться и никуда не надо собираться, сказала она – я заеду сама, а ты лучше придумай, чем будешь меня угощать, я бы, пожалуй, немного выпила, день был не из простых. Так что жди – я заеду.

После этих ее слов Пуйдж и забеспокоился, но приятно: голос Корочки звучал не совсем обычно. Не обычно, но характерно – сказал бы наблюдательный Пуйдж. Так звучит голос самки – самки, которой позарез необходим самец. Может быть, все же показалось, усомнился он тогда – однако выяснилось, что он угодил в точку. Охотник в таких вещах не может ошибаться. После семи Корочка действительно заехала на пять минут – чтобы остаться до утра. О документах и подписях никто из них даже и не вспомнил, потому как нашлись дела много приятнее и важнее – пришлось ему позже таки явиться в банк специально.

Такое случалось и потом, раз, может быть, с десяток. Всегда звонила она, и приезжала она, и говорить они почти не говорили, потому что некогда было – говорить. Обоих все более чем устраивало. А почему бы и нет? Корочка была свободна и молода – и точно так же не стар и свободен был он, Пуйдж. Физиология, спорт, битва на выживание – приятная, надо сказать, битва – так протекали их встречи.

И почему-то более всего, при неизмеримо более явных плюсах Корочки – вишь ты, до сих пор! – Пуйджу запомнились именно ее губы. Внешне самые заурядные, на ощупь они оказались туги и гладки, на вкус – самую малость сладковаты, но главное, главное их достоинство: ни устали, ни остановки эти губы не знали. И владела ими Корочка знатно – в поцелуях ли, еще ли в чем… С чем можно сравнить их – да с парой чемпионских бойцовых пиявок, состоящих только из уникальной мышечной ткани и функции: двигаться, сдавливать, впиваться и сосать до победного конца! И хорошо, что не кровь – иначе за десяток минут она обескровила бы Пуйджа полностью! Вот такие сюрпризы таились в ней, Корочке Долорес Пиньеро – и сюрпризы, надо сказать, приятные.