Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 30)

Оказавшись у себя, проглотив четыре, никак не меньше, полустакана ядерно-ядреного бренди «Торрес», он решил позвонить родному брату Алонсо. Мобильный был мертв – Пуйдж, оказывается, не заряжал его с понедельника: вот почему Биби не могла осчастливить его новостями на расстоянии.

Ладно, не беда, позвоним с домашнего!

Алонсо принял трубку почти мгновенно, и, едва заслышав откормленный его голос, Пуйдж понимал, что все всуе и зря. Так и оказалось: угадав брата, младший мигом неуловимым сменил интонации, и далее с Пуйджем беседовал уже не преуспевающий и довольный жизнью дантист из стольного Мадрида, а ведущий жестокую борьбу за выживание в пору кризиса, задавленный долгами врачишко.

Деньги? Кто бы мне ссудил эти самые деньги, без которых скоро придется пойти по миру! Кризис, клиентов нет, заказов нет, а деньги нужны как никогда, или, точнее, как всегда, ну, разумеется, брат, я бы помог, ты же меня знаешь, тем более, что я всегда помню, с каким пониманием к моей ситуации отнесся когда-то ты, но…

Улыбаясь во всю немыслимую ширь, Пуйдж не стал слушать дальше и нежно утопил клавишу сброса. Дурацкая была затея. Дуррацкая! Ты же все это давно понял и прекрасно знаешь – напомнил он себе. Есть люди, которые отдают. И есть другие, созданные для того, чтобы брать. Третьего не дано. Тот самый божий сертификат, выданный раз и навсегда. И карму эту не поменять никакими силами, ибо от тебя здесь ничего не зависит.

Не успел он вволю поогорчаться, размышляя так, как телефон его зашелся призывным свистом. Звонила рыжая Биби.

– Пуйдж, знаю, в какой ты сейчас ситуации, – без обиняков, со свойственной ей прямотой сказала она. – Так вот: у меня есть кое-какие сбережения, и я хочу предложить их тебе. Я буду рада, Пуйдж, если это поможет. Это должно тебе помочь, Пуйдж.

Теперь наступила очередь Пуйджа говорить «нет». Нет, нет и нет – он трижды, никак не меньше, успел проговорить это, даже не отдавая себе отчет, почему делает так, но зная, что иначе нельзя. Нет, нет и нет: мягко, мягче и совсем мягко – вот так.

– Нет, Биби, спасибо, но принять от тебя эти деньги я не могу, – сказал он.

– Дорогая Биби, я очень ценю твою заботу и желание помочь, но это исключено, – сказал он. – Этого не будет.

– Милая Биби, ты настоящий друг, каких мало, я искренне тебе благодарен, но обсуждать эту тему мы больше не станем, – сказал он, прекращая на том беседу.

А почему – понятно, понятнее некуда. Потому что Биби, как подозревал он и раньше, втрескалась, похоже, в него не на шутку: уж не понятно, чем и заслужил. Да ничем, пожалуй – очередные непостижимые выкрутасы блудливой кошки-любви. Втрескалась, а сейчас за него и с ним вместе страдает. И помощь эту, можно не сомневаться, она предлагала абсолютно бескорыстно – ничего не требуя взамен. Биби – женщина порядочная и с принципами.

Биби порядочная, но и он-то, Пуйдж – тоже не в цыганском районе себя нашел! И за «так» брать что-либо, пользуясь ситуацией, никогда не стал бы. И не станет. А дать Биби взамен то, что нужно ей, он не в состоянии. И всегда будет не в состоянии. Потому и «нет», сказанное троекратно. Вот черт! Ерунда какая. Как замысловато и нескладно устроено все в этом мире!

К вечеру Пуйдж был пьян, как нарбоннский француз.

А в пятницу, утром дня следующего, с чугунной чужой головой и веселой ротовой ощерью Пуйдж отправился в Пиренейский Банк.

В этот раз все было иначе. Директор Пунти, подавая Пуйджу руку, был серьезен, как палач, подчеркнуто, причем жирной чертой, официален и отчужден. Он даже перешел на «вы», как будто не знал Пуйджа десяток лет и не охотился с ним добрую сотню раз вместе. Вдобавок ко всему, он не улыбался вовсе.

Улыбался Пуйдж, по причинам физиологическим и от него не зависящим, хотя внутри ему тоже было не до улыбок. Он обрисовал Пунти ситуацию – всю, как есть. Да Пунти наверняка и так знал эту самую ситуацию до мелочей – приятельствуя с Кадафалком.

В ответ на просьбу Пуйджа об отсрочке еще на полгода Пунти акккуратно развел ухоженными руками, рисуя убедительный минус. Новая политика совета директоров – никаких отсрочек. Слишком многие перестали платить, и банку нужно подумать о себе. В конце концов, Пуйджу уже давалась отсрочка – разве не так?

Конечно же – здесь он чуть понизил голос и добавил в него малую толику доверительности, как будто влил десять капель коньяку в горький кофе – я знаю, как ужасно получилось с этим французским заказом. Ох уж эти французы! Ох уж эти евреи! А если француз – еврей, да их еще и двое – совсем беда! Хуже китайских цыган: доведут человека до смертной черты – и не почешутся даже! Так ведь и есть: наш общий знакомый, Кадафалк, лежит сейчас при смерти в Барселоне – и неизвестно, выкарабкается ли. А все этот кризис! Если даже такого богатыря и воина, как Кадафалк, удалось ушатать – что уж говорить о прочих…

Будь моя воля – к доверительности он добавил почти дружескую нотку (еще коньяк, на этот раз побольше) и даже позволил себе, первый раз за встречу, полуулыбнуться – будь моя воля, я бы дал вам эту отсрочку без раздумий и разговоров. Но я, к сожалению, ничего не решаю. Я, в конце концов, всего лишь служащий – один из тысяч.

Решают там – Пунти снайперски точно возвел глаза к деревянным лопастям вентилятора на потолке. Решают там, и вне зависимости от того, согласен я с этими решениями или нет, я вынужден им подчиняться. Конечно, я позвоню и расскажу о чрезвычайных обстоятельствах дела. Я даже отправлю туда письмо – еще один взгляд на вентилятор – но результата, скорее всего, это никакого не даст. Тем не менее, я сделаю это – и как только будут новости оттуда (третий отточенный до совершенства глазной посыл на офисный пропеллер), сразу же вам позвоню.

Пунти позвонил через три недели, шестого октября – Пуйдж хорошо запомнил эту дату.

За это время кое-что успело измениться.

Пуйдж подал иск в суд на фирму «Кадафалк структурас», и так же поступили два десятка его товарищей по несчастью – с перспективами, впрочем, самыми никакими, что хорошо понимал каждый.

За это время Пуйдж перестал, наконец, ежесекундно дарить мир улыбкой и подыскал себе годную работенку на девяносто, как минимум, рабочих дней – жаль только, приступать к ней нужно было только через два с половиной месяца.

За это время Старый Кадафалк успел перебороть смерть и теперь лежал, медленно выздоравливая, в большом белом доме на вершине холма Кармель, что на южной окраине Сорта.

Фирма «Кадафалк структурас» обанкротилась. Вскоре после возвращения в Сорт Кадафалк позвонил Пуйджу и слабым, тающим и рвущимся еще голосом обещал при малейшей возможности рассчитаться с ним по справедливости – но Пуйдж к самому слову этому: «справедливость» относился отныне с крайним подозрением.

Кое-что изменилось, но прежним оставалось одно: рвотное, липкое, зловонное, желтое в прозелень чувство неизвестности, которое Пуйдж испытывал всякий раз, думая о будущем: о том, что может лишиться дома. Тоже мне – «думая о будущем»! Эх, совсем ни к черту не годились дела, если он стал думать о том, чего нет – о будущем!

Будущего нет, но теперь оно было, раз уж Пуйдж стал думать о нем. Оно было – и было непредсказуемо, как раненый и полный отчаянной ярости секач. Да что там – секач! Хуже, много хуже – уж с кабаном-то Пуйдж как-нибудь сладил бы. Он и вообще мог смириться и уже смирился со многим – но были вещи сильнее его.

Так было – а потом Пунти все-таки позвонил.

***

…Звонок был шестого октября – дату эту Пуйдж запомнил намертво. У него и вообще была хорошая память на плохие даты.

Обнадеживающие новости, сказал Пунти. Ваш случай рассмотрели там, наверху. Есть, есть еще шанс потянуть время и не доводить дело до суда: для этого нужно оплатить в течение десяти дней три тысячи пятьсот пятьдесят евро – и тогда, очень вероятно, и даже скорее всего, девяносто девять процентов из ста, получится решить вопрос об отсрочке. Это единственная возможность спасти ситуацию.

И тогда, на ближайших выходных, Пуйдж сделал постыдное: съездил в Аркашон к родителям и занял эти чертовых три с половиной тысячи у них. Занял, идя наперекор собственым правилам: начав работать, он надеялся, что никогда ему не придется делать этого – одалживать деньги у своих стариков.

Пока не начались все эти кризисные проблемы, он сам помогал им, как мог. Не бог весть какими деньгами, но помогал регулярно и знал, что помощь эта для них важна. Да и кто, как не он? Не Алонсо же, в конце концов, будет им помогать! Теперь все поменялось – и в помощи нуждался он сам.

Пуйдж выехал в Аркашон самым ранним утром. Перевалив на французскую сторону, он остановился выпить кофе в Лучоне. Милая девочка с высоким белым лбом, работавшая за стойкой, перекинулась с ним парой слов на каталанском – родом она была из долины Бик, где Пуйджу не раз случалось охотиться.

Дополнительно по этому поводу поулыбавшись, они перекинулись парой фраз о том, как рано в этом году пришли холода, того и гляди, перевал скоро обледенеет, да и вообще, зиму обещают самую снежную за последних полвека – а после он, прихватив чашку с крепким ароматным напитком, вышел на террасу, поежился, закурил – и осознал вдруг, какая же подлая и окончательная скотина он, Пуйдж.

Да, да, скотина и есть – сказал он себе. Вспомни, когда ты последний раз был у них, у мамы и отца? Вспомни, сколько раз ты вообще был у них в этом самом курортном Аркашоне, до которого из Сорта ровно 450 км – то есть, несколько часов спокойной езды даже с учетом пиренейского серпантина. Вспомнил? Три или четыре раза за все годы, что они живут там. Три или четыре раза, черт побери! Как такое возможно, и как такое произошло? Это же твои родители – мать и отец.