Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 29)

И тем приятнее был сон теперешний – сон победителя. Он таки дотащил, допер на исхудавшем горбу эту многотонную тележку наверх, и выбрался на свежий прохладный воздух, и полюбовался ямой грандиозного цирка, окруженного со всех сторон отвесными скалами, желтоватая твердь которых прошита была там и здесь сверкающими живой ртутью нитями водопадов, и надышался всласть, и покурил даже, пьянея приятно от дыма и недостатка воздуха, а там – пнул ненавистный груз под уклон и наблюдал, наслаждаясь, как адский вагон разгоняется перед тем, как ухнуть в веселую пропасть, забирая с собой всю неподъемную, накопленную за этих полгода тяжесть. Пуйдж, видит Бог, заслужил его – сон победителя!

Пуйдж заслужил его, и теперь спал, выходя из этого сна лишь ненадолго и по необходимости: так выскакивают из поезда на случайном полустанке, чтобы купить в привокзальной лавке сигареты и пару газет – и снова нырнуть в уютное нутро вагона.

Он просыпался, кажется, главным образом, затем, чтобы в новый раз осознать, как же здорово это – спать, и продолжал заниматься сном: целеустремленно, старательно и счастливо.

Все краткие интервалы меж сонным этим марафоном походили один на другой, как два китайца: потрескивали в зеве каминном дрова; над мясной сковородой поднимался ароматный пар; в бокале ждала виноградная радость; кресло качалось, скрипя на обратном ходу; телевизор мелькал немыми картинками – немыми, потому что Пуйдж звонил каждый раз Монсе, и звук телевизора мешал слышать и слушать ее голос. Слышать – пока только слышать, а вот увидит ее он в субботу – со всем отсюда вытекающим. Отоспится, окрепнет – негоже являться к ней истрепанным доходягой – и увидит. И покажет, что сил в нем – на пятерых, а выносливости – на полуроту.

Закончив разговор, он принимался за мясо, кромсая его кинжалом для добивания зверя – тем самым, что подарил ему кривой Сантьяго. Он пил, он курил, он глядел бездумно в экранное мельтешение – и все делал счастливо, счастливо. Он даже в туалет ходил счастливо – бывает и такое.

– Потому что я сделал это, – то и дело повторял он вслух себе: как и всякий живущий одиноко человек, он считал себя неплохим собеседником. – Я сделал это, черт побери! Я сделал это – вот хорошо-то, а? А сейчас не мешало бы немного вздремнуть!

Грязной посуды в раковине прибавлялось; пустые бутылки, словно отстрелянные гильзы, выстраивалась в батарею у холодильника; окуркам становилось тесно в зеленой пепельнице – чистюля Пуйдж продолжал спать.

Проснувшись в четверг после полудня, он долго стоял под душем, после так же долго и тщательно сбривал густую, с проседью щетину, норовя убрать все, до последнего упрямого волоска на мыске кадыка, принарядился, вывел из гаражного стойла железного своего ослика, отметив попутно, что давно пора как следует отмыть его, пропылесосить и вычистить салон, поменять масло, фильтры и резину на передних колесах – и покатился на полигон Аметльерс, где находился офис старого Кадафалка: за пухлым своим конвертом. А может быть, и двумя-тремя-четырьмя – в зависимости от того, какими купюрами собирались отдавать ему деньги. Все-таки, двадцать одна тысяча – деньги немалые, и больше половины их приходились как раз на конвертную долю.

По пути он тормознул у пласа Майор и скормил банковскую карту в щель автомата. Деньги еще не пришли, да он, если честно, и не рассчитывал. Испанские банки тоже никуда не спешили. Ничего, придут завтра. А конверты он заберет сейчас.

В пяти километрах от Сорта он свернул на узкий серпантин, забиравший круто вверх – и едва успел прижаться к скале: навстречу, занимая все пространство дороги, повизгивая стертыми шинами на вираже, лязгая и гремя железом, сумасшедшим замызганным одром пролетел допотопный, девяностых годов выпуска, Чероки.

Пуйдж выругался и перевел дух: он враз узнал и машину, и водителя – воспитанного пожилого пуэрториканца Луиса, который никогда не ездил на своем шарабане быстрее девяноста, справедливо опасаясь, что тот рассыплется в хлам.

Пуйдж утер со лба высыпавший мгновенно пот и еще раз ругнулся. Совсем сдурел старый черт от радости! Никогда, поди, не доводилось держать в руках столько денег сразу – вот и несется вскачь, не разбирая дороги.

Пуэрториканское ралли, тем не менее, совсем Пуйджу не понравилось. Запоздай он с реакцией на малую долю секунды – и можно было бы вообще никуда не спешить. Ни ему, ни Луису. Вот каброн!

Так, с осадочком, Пуйдж припарковался на неожиданно пустой стоянке и пошел в офис. Внутри, к величайшему его удивлению, никого не было: только заплаканная Биби с разъерошенными во все края рыжими прядями.

– Я звонила тебе, Пуйдж, – сказала, всхипывая, она. – Тебе и всем остальным. Ты не брал трубку. Весь вчерашний вечер и весь сегодняшний день я только и делаю, что звоню, звоню, звоню, и выслушиваю в свой адрес черт знает что! А что творилось здесь с самого утра! Два десятка человек готовы были разорвать меня на куски! Этот чертов Луис, наш тихоня, только что меня чуть не задушил! Это не день – это просто ад какой-то! Я сдохну, если это не прекратится! Я не могу, я не железная, я женщина, в конце концов – я. Не! Мо! Гу!!!

Пуйдж видел, что у Биби начнется вот-вот истерика. Из низкорослого холодильничка в левом углу комнаты он произвел бутылку «Вичи Каталана», свернул ей шею и дал Биби напиться, как следует. Минеральная вода оказала эффект.

– Что случилось, Биби? – доверительно-вкрадчивым, непонятно откуда взявшимся голосом психиатра со стажем спросил негромко он.

Биби грохотнула о столешницу стаканом и прицелилась в него воспаленными глазницами – словно смертными стволами горизонталки.

– Это конец, Пуйдж, – просто сказала она.

Глава 11. Это конец, Пуйдж!

Монастырь Монсеррат. 12—40

Сила монтсерратской святыни была такова, что Пуйдж уже за сто метров до Тронного Зала, где в армированном прозрачном колпаке выставлен был образ Черной Мадонны, начисто утрачивал способность связно соображать. Мысли ковыляли в разные стороны, как беспомощные полосатые поросята, которых ему приходилось не раз оставлять без мамаши.

Словно в легком светлом раздумьи, ударил в первый раз колокол, а дальше перезвон сделался постоянным: динь-дон, динь-динь-дон, динь-дилидинь-динь-дон, и поверх всего, в тяжелый медлительный ритм – будто огромный, из божьих мастерских, кузнец плющил тяжеленным молотом медь на гулкой наковальне – загудел главный колокол, Санта-Мария: ббам, бббам, ббббам! До начала дневной мессы оставалось четверть часа.

***

– …Это конец, Пуйдж! – сказала ему, чуть-чуть успокоившись, рыжая Биби – и была стопроцентно права.

Новости, которые она сообщила, попросту его раздавили. Расплющили. Раскатали в кровавый блин по стене.

Проклятые французы, которые должны были рассчитаться с Кадафалком в понедельник – ничего не заплатили. Ни полушки. Ни единого евроцента. Эти мерзавцы – Исаак и Аарон – и не собирались, оказывается, платить, а попросту водили старого Кадафалка за нос, обманывали до последнего – его и еще десяток субподрядчиков.

Фирму «Вавилон конструксионес» давно решено было обанкротить – что эти подлецы сделали. Собрали напоследок деньги – в общей сложности больше полутора миллионов – а теперь их и след простыл. Ничего и никого нет – ни фирмы «Вавилон Конструксионес», ни ее владельцев. Старый Кадафалк долго не мог поверить в то, что произошло, а когда поверил – его хватил удар. Это и понятно – для него это означает полный и окончательный крах.

Конечно, поведение этих французских евреев – Исаака и Аарона – с самого начала выглядело подозрительным, но Кадафалк не первый год с ними сотрудничал, и серьезных проблем ни разу не возникало.

Кадафалк был так плох, что скорая почти опоздала. Сейчас он в Барселоне, в клинике «Кирон» – и, неизвестно, выкарабкается ли вообще. Там же, в Барселоне, и Хоселито, и марикон Джорди, и жена хозяина, все в больнице, при умирающем (здесь Биби всхлипнула и утерла зло нос узенькой щепкой руки) – а ее, так получилось, оставили на растерзание здесь: как будто она, Биби, украла эти деньги! Постой-постой, Пуйдж: ты чего это смеешься? Что с тобой, Пуйдж? Ты в порядке?

Теперь уже Биби беспокоилась за него, да и было с чего: Пуйдж, угодив на первый попавшийся ему под задницу стул, улыбался во всю ротовую ширь, во все двадцать восемь желтоватых крепких зубов – и даже стрекотал счастливым кузнечиком.

Он смеялся: нелепо, по-своему, по-кузнечьи, смеялся и ненавидел себя за это – но остновиться, при всем желании, не мог.

Эта была его, Пуйджа, персональная реакция на шок.

Когда умер дед Пепе, он неделю ходил с этим приклеившимся намертво к физиономии лучезарным оскалом, и человеку со стороны могло показаться, что нет на свете большего счастливца, чем Пуйдж. Между тем, дело обстояло с точностью до наоборот.

И тогда все было – с точностью наоборот. «Это конец, Пуйдж!» – сказала без затей рыжая Биби, и всеобъемлющей лаконичности слов ее мог бы завидовать Цицерон.

Исаак и Аарон не заплатили Кадафалку. Кадафалк не заплатил Пуйджу. Пуйдж не заплатит Пиренейскому Банку в лице сеньора Пунти. А означало это одно – дом у Пуйджа отберут. Это действительно был конец.

Улыбаясь и даже посмеиваясь, Пуйдж вышел из офиса, оседлал «Монтеро» и аккуратно поехал назад. Он понимал теперь, почему сумасшедшей торпедой несся по этой дороге пуэрториканец Луис. Но он, Пуйдж – не пуэрториканец. Он каталонец. Каталонец по имени Пуйдж. Внук деда Пепе. Спокойно, спокойно – треножа на виражах железного ослика, приговаривал он по пути вниз и улыбался.