Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 28)

Пуйджу в первый же их приезд повезло: он попал в стартовую восьмерку. И девица ему тоже досталась, что надо: хлопавшая длиннейшими ресницами, почти-бессловесная и глупо-улыбчивая восемнадцатилетняя красотка из Конго.

Они вошли в комнату.

Пуйдж положил руку на тугую, оттопыренную по-африкански, аппетитную задницу…

Вот и хорошо, вот и славно, сказал он себе. Самое время! Потому что как раз накануне привиделся ему особый сон, и в сне том – морщинистая, с пустыми объемами, старушонка лет так семидесяти пяти в парике лимонного колера – кроме парика да босоножек с длиннейшими шпильками, на ней и не было ничего. И восседала эта старушонка в продавленном кресле напротив его кровати, забравшись в него целиком, а ноги самым бесстыдным образом раскидав по подлокотникам и Пуйджу являя древний свой стыд. Лицо же у ней было самое смиренное, и глаза – опущены долу.

– Вот мне Пуйдж, чего надобно, – голосом напевным и негромким завела речь она. – Мне, Пуйдж, надобно, чтобы ты меня и сюда, и сюда, а потом еще и так обязательно… – и, в сопровождение речей своих, склеротическими пальцами натурально показывала, куда ей, или ее, нужно.

От такого безобразия Пуйдж ужаснулся и готов был возроптать – и ушлая пенсионерка, взметнув коротко глаза на него, разом углядела это.

– А если ты, маленькая скотина, отнекиваться вздумаешь – пожалеешь, и еще как! Так пожалеешь, что тебе и не снилось! – совсем другим уже, зазвеневшим злой медью, голосом пригрозила она. – Ты мне даже не вздумай – отнекиваться! А не то мигом твоего «альмогавара» отчекрыжу! А ну давай, за дело!

И подраскорячилась еще горше. На столике, у бабушки под рукой, Пуйдж обнаружил внушительных размеров мачете, ждавшее молча и веско. Деморализованный, не смея ослушаться, он полез было из верблюжьего рая – и в испарине проснулся. Ох, и сон! От снов таких белеют головой! И если уж привиделось такое – значит, нужна позарез женщина.

…А вот, как по заказу, и она – да и красотка, вдобавок!

Он положил тяжелую руку на тугую, по-африкански оттопыренную аппетитную задницу – и понял, что ничего не будет. Ничего не будет? Это у него-то, Пуйджа?! Ерунда какая! – пробовал он разозлиться на себя. И при чем тут Монсе? Вот причем тут, спрашивается, Монсе!? Это все одно, что выпить витамины, чтобы организм нормально функционировал. Никаких чувств, одна чистая физиология, так сказать, техобслуживание организма – почему это ничего не будет? Ерунда и есть – но знал уже, что не ерунда.

Девица заметила его промедление.

– Все в порядке? – на ломаном испанском уточнила она.

Пуйдж молчал, пытаясь разобраться с хаосом, творившимся в лобастой его голове.

– Ты болен? – спрашивая, она не переставала улыбаться.

– Да – хмуро ответил он. Девица, по сути, подсказала ему ответ. Он действительно снова болел – и повинна в его болезни была именно Монсе.

Продажной любви, одним словом, не получилось – ни тогда, ни потом. Вместо того он, предварительно созвонившись с Монсе, сгонял ночью в Барселону: три часа туда, два часа там, с бывшей одноклассницей – и три с половиной, теряя то и дело контроль над дорогой, часа обратно. Как раз успел к новому рабочему дню, а потом еще дважды повторял такое – то есть, при их графике, невозможное. Но что поделать – если болезнь!

Их единственным и безусловным вождем на эти полгода стал неутомимый и вездесущий старый Кадафалк, который всегда, особенно в начале, был рядом с ними, над ними и среди них: организовывал, добывал, руководил, вдохновлял, а если требовалось, и сам надевал маску сварщика или брал в руки мастерок и лопатил, как и всякий другой; который даже девочек Сагарры пользовал наравне со всеми – таким он был, этот старый Кадафалк!

Первых три недели он даже жил с ними вместе в мотеле полиглота – потом естественно, уехал, но оно и не удивительно: Кадафалк – хозяин, лицо, отвечающее за весь процесс, а процесс, понятное дело, требовал его присутствия в самых разных местах.

И тем не менее, он продолжал приезжать к ним хотя бы раз в неделю, стараясь подгадать на четверг – и в каждый из этих приездов умел поддержать работяг: где личным примером, где веселым рассказом, где крепким словцом, а где и парой дюжин бренди «Торрес».

Поддержка им действительно требовалась: работы было чересчур много – больше, чем в принципе, можно потянуть, если ты, конечно, не титан. Титанов среди них не было – были люди, обычные люди, а на эти шесть месяцев – рабы.

И когда подступало к самому горлу, и казалось, что худшее, что вообще может быть – это открыть глаза, зная, что опять предстоит эта нескончаемая каторга – тогда оставалось только молиться. И молитва у них была единственная и одна: Пресвятая Богородица Монтсерратская, дай нам веру, и сил, и терпения, помоги нам выдержать, выстоять, дожить и выполнить этот заказ!

Их единственной, самой истовой и честной, и самой несбыточной мечтой – чтобы эти полгода поскорей истекли.

И они таки истекли.

Был понедельник, когда все завершилось – прохладный уже по-осеннему, туманнный сентябрьский понедельник. Пуйдж, как и все остальные, настолько был вымотан, что не испытывал ни радости, ни облегчения.

Он шел и тащил, тащил, тащил, не поднимая головы – пока не уперся лбом в железную дверь. Дверь означала конец пути. За дверью было все: свет, воздух, нормальные человеческие чувства – вот только открыть ее не было сил. Пока – не было сил. Все это, знал Пуйдж, обязательно придет и останется с ним потом: когда он как следует выспится и отдохнет.

В четверг утром часть денег должна была поступить на счет, и в четверг же, как сказал исхудавший на четверть центнера, но довольный, как мэр Барселоны, старый Кадафалк: добро пожаловать в контору за конвертами! Вы, ребята, это заслужили!

До Сорта Пуйдж добрался уже в сумерках. Дом, тосковавший без хозяина – Пуйдж за полгода был здесь лишь дважды, наездами в полусутки – с закрытыми наглухо ставнями, рос на своем месте: прекрасный и родной до малого чердачного оконца. При виде его Пуйдж ощутил, наконец, пусть и в самой глухой глубине: бурлящую гейзером, обдающую ласковым жаром даже на расстоянии радость.

Он радости этой он внезапно ослаб – почти выпал из машины, устроился на скамье рядом с калиткой и закурил, спиной ощущая исходящее от дома тепло. На этой скамье они десяток лет назад познакомились, здесь Пуйдж вел с домом долгие ночные беседы, рассказывая ему всю свою прямую, как мачта, и такую же деревянную, если разобраться, жизнь – в те еще времена, когда дом ему не принадлежал.

Да и сейчас, вишь ты, непросто нам приходится, верно? Да и кому теперь легко? Пуйдж, не оглядываясь, знал, что дом, в ответ на мысли его, согласно кивнул за спиной. Кому легко? Есл бы ты знал, какую чертову уйму работы пришлось перелопатить за эти полгода! Когда-то самым распространенным приговором за ересь были галеры. Не сожжение на костре, нет – кой черт переводить зря рабочую скотинку, какая может еще принести посильную пользу? Правда, недолго: больше двух лет выдерживали единицы – остальные отдавали Богу душу раньше.

Знаешь, два года работы в таком темпе, что был у нас, не выдержал бы никто. Ни на каких галерах. И даже года не выдержал бы – потому что это невозможно. Это много хуже, чем галеры – но оно того стоило! Стоило – хотя бы для того, чтобы я мог сидеть сейчас здесь и рассказывать тебе, что и как будет дальше.

Пуйдж закурил еще, откинулся на деревянную спинку, закрыл глаза и улыбнулся – и дом, знал он, улыбнулся тоже. Что и как будет дальше… А что и как будет дальше?

В пятницу он внесет необходимую сумму – и все ипотечные проблемы будут решены.

А в четверг, накануне, он получит целую кучу денег: их при любом раскладе хватит как минимум на полгода платежей вперед. А дальше – будет видно. В конце концов, таких сварщиков как он – поискать! Работу он так или иначе всегда найдет. Главное же, что может быть сейчас и всегда: дом остается с Пуйджем, а Пуйдж – остается с домом. Со своим домом. Так было, есть и будет. Аминь.

Весь вторник Пуйдж проспал. И всю среду – тоже. И еще – половину четверга.

И до чего же славный это был сон! Все предыдущих полгода Пуйдж, засыпая, видел одно и то же, если не считать редких эротических кошмаров: устремленная в пугающий бесконечностью верх дорога в полутемном тоннеле, а он, бедолага, впрягся и тащит по узким рельсам ржавую вагонетку на тугом скрипучем ходу, слыша за спиной, как раз за разом чья-то безжалостная и явно механическая рука подбрасывает в нутро тележки свинцовые пластины. Ббух, ббух, ббух, пластина справа, пластина слева – и с каждым таким глуховатым и веским «ббух» идти становилось все тяжелее, а остановиться было нельзя, и он тащил, истекая злым жарким потом и испытывая сильнейшее желание выдраться из мучительного сна, и выдирался, наконец, под бодрящий ритм телефонного будильника, игравшего «We Will Rock You» – выдирался, чтобы тащить уже в действительности – а потом все повторялось. И с каждой новой ночью свинца в вагонетке прибывало, а путь все так же оставался бесконечен – все тот же затхлый полумрак, все те же уходящие наверх, повенчанные раз и навсегда неизбежностью рельсы; если бы не полная притупленность всех чувств, даже тех, которых у Пуйджа отродясь не было – сон этот мог бы свести с ума, это точно.