Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 27)

Так или иначе, последний владелец повесился прямо в холле, на бронзовой люстре, не оставив даже предсмертной записки, после чего наследники долго пытались продать его, но не преуспели.

Как-то, лет десять назад, из спортивного интереса Пуйдж даже забрался через разбитое окно внутрь и был впечатлен увиденным. На изъеденной древоточцем конторке еще лежали пожелтевшие счета и квитанции с датой «1991». Посуда на затхлой кухне, плакат того же девяносто первого года, извещающий о начале сезона корриды, спальня хозяев с неразличимыми уже фотографиями в рамках позеленевшей меди – все кричало о том, что здесь на самом деле грянула трагедия, пришла в одночасье и навсегда, после чего оставалось только бежать, бросив все, как есть. Ощущение беды, как показалось ему тогда, въелось в самые стены – и еще два дня он не мог от него избавиться.

Удивительно, но раньше я просто не замечал, что отель – мой тезка, сказал он себе. Может потому, что раньше сам я был другим. А сейчас? Я, если разобраться – в точности, как этот отель. И призраки во мне бродят такие же – не из райских кущ. Призраки, имя – все у нас сейчас одинаковое. Так ли? Нет, не так – тут же возразил он себе. Отеля нет – а я есть! Я есть – а отеля нет. В этом разница!

Отеля не было, но место, где находилась когда-то отельная стоянка, осталось – правда, уже без асфальта. На оранжевой плотной земле, рядом с новеньким домом на колесах с бельгийскими номерами, Пуйдж и оставил свой «Монтеро».

По правде говоря, место это ему категорически не нравилось: он знал, что здесь вовсю орудуют мерзейшие и подлые румыны, вскрывая машины почти в открытую: да и сейчас у края стоянки, над самой пропастью он видел мелкую крошку битого стекла – однако на этот раз абсолютно был спокоен. Что бы не случилось – все будет правильно и единственно верно. Сегодня все будет так, как и должно быть – и он, Пуйдж, ничего, по большому счету, не решает.

Оставшуюся часть пути он, забирая все время в крутую гору, прошагал в половину часа, поднялся на площадь Санта-Мария и пристроился в толстый разноцветный хвост очереди к Черной Мадонне. Он знал, что так будет, и даже рад был, что не попадет к Моренете немедленно: слишком многое нужно было обдумать перед тем, как сказать. Он и обдумывал.

***

…Разумеется, Пуйдж остался у Кадафалка – в конце концов, дарил же он эту розу сеньоре Кинтана!

Старый Кадафалк действительно звонил Пунти насчет ипотечных дел, но разговор самого Пуйджа с директором вышел, тем не менее, неприятным.

Впервые открылось Пуйджу, что безупречный механизм, который всегда являл собой сеньор Пунти, может, оказывается, давать сбои.

Нет-нет, Пунти пытался улыбаться, как и прежде – однако не видел свою улыбку со стороны. А Пуйдж видел – он сидел по другую сторону стола. Улыбка Пунти стала скошенной на левый бок и – насквозь фальшивой. В Каталонии не принято улыбаться фальшиво. Хуже этого нет! Улыбайся от души, по-настоящему, во всю каталонскую ширь – или не скаль зубы вообще, не позорь славную нацию!

Понятно, что Пуйдж был не единственным и не первым, кто оказался в подобной ситуации – вот Пунти, похоже, и подутратил этот безупречный механический контроль. Во всяком случае, выражение лица его, которое банкир пытался и не мог скрыть, Пуйдж запомнил очень хорошо: устало-брезгливую мину хозяина, какому бесконечно надоели неуместные и жалкие просьбы рабов.

Меж тем, десяток лет Пудж отдавал банку больше половины своей зарплаты, и шли эти немалые деньги, особенно в первые годы, в основном на выплату процентов – до кредитного тела он добрался далеко не сразу и даже ущипнуть его не успел, как следует! Да и не Пуйдж, в конце концов, устроил мировой кризис, и не Пуйдж заигрался во все эти банковские игры: так директор мог бы быть и полюбезнее.

А впрочем – Пуйдж просил. Просил-то он, Пуйдж! И просил, ощущая себя маленьким и жалким, как никогда ранее.

Отсрочку, тем не менее, он получил.

А дальше все было просто. Элементарная арифметика, одни злые, потные и голые цифры – и никаких эмоций.

Работу, расчитанную на сорок восемь человек, предстояло выполнить двадцати двум – только и всего.

Это означало, что работать нужно будет еще быстрее и лучше, чем ты когда-либо мог и умел.

Это означало, что пахать нужно будет не восемь часов в день, а двенадцать, или четырнадцать, или шестнадцать, или сколько понадобится – а о выходных на ближайшие полгода придется забыть.

Это означало, что все болячки, хвори и недомогания придется отложить на те же полгода: на войне болеть не рекомендуется, да и нельзя.

Это означало, что охоту, всякую и всяческую, тоже придется на эти полгода из жизни начисто исключить, а собачку Пенелопу – свезти в новый раз Моралесу.

Это означало, что к концу этих шести месяцев маленький Пуйдж обратится в бесконечно тупое, с ватным телом и полным отсутствием мыслей в гулкой, как колокол, и такой же полой голове животное, способное лишь механически пережевывать пищу, не чувствуя вкуса, спать, категорически не высыпаясь – и работать, работать, работать, вкалывать, как подлейший галерный раб.

Работа облагораживает человека – этот миф придумали люди, которым никогда в жизни не приходилось работать по-настоящему. Работа, если на то пошло, облагораживает раба – ибо для нее он и создан. Что же, если надо, я буду рабом, сказал себе Пуйдж – потому что действительно надо!

Потому что в конце этого скорбного тернистого пути, усеянного трупами павших на полдороге, маячила солидная сумма денег – а это означало, что дом Пуйджа останется домом Пуйджа.

И в конце концов – работать Пуйджу было не привыкать: ведь силы в нем было на пятерых, а выносливости – на полуроту.

Он и работал. Вкалывал, уродовался, убивался, выкладывался на двести пятьдесят процентов – как и все, оставшиеся на эту страду у старого Кадафалка.

Их единственным домом на эти шесть месяцев стал худой, дышавший давно на ладан придорожный мотель за потерянной в пиренейских складках деревушкой Сеткасес, в десятке серпантинистых километров от объекта.

Мотель, крытый местами прохудившейся бледно-розовой черепицей, был подобен пустыне, и не только потому, что кроме их бригады, иные постояльцы за все шесть месяцев там так ни разу и не появились: днем он непостижимым образом нагревался до почти несовместимой с жизнью температуры, а ночью таким же непостижимо, мгновенно и арктически выстывал.

О кондиционерах речи не шло – их там попросту не было. Точнее, когда-то, вероятно, были – но после их по неизвестным причинам демонтировали и увезли в неизвестном направлении. Имелись зато радиаторные батареи старого образца – но дизельный котел, гнавший по ним когда-то божественное тепло, был там же, где и кондиционеры – то есть, отсутствовал. И если от жары работяги не страдали, поскольку вкалывали весь день на объекте, то ночью мерзли будь здоров – все, и даже сам неизнеженный Пуйдж.

Верблюжьи одеяла, не новые, но вполне еще ничего себе, которые раздобыл где-то Кадафалк, проблему решили, но не полностью. Впрочем, уже через неделю никто и внимания не обращал на эти маленькие неудобства – ни у кого попросту не оставалось сил на то, чтобы мерзнуть.

И кормили их так же отвратительно – хотя, будь все иначе, Пуйдж, пожалуй, удивился бы. Заведение (Пуйдж так и не запомнил, сколько ни старался, его название) ни в коем случае приличный кормежки не предполагало. Что до персонала – он состоял из трех углубленных в себя пакистанцев, каталонского старца с клюкой и слуховым аппаратом и его бородатой улыбчивой внучки по имени Нурия.

Хозяина мотеля никто за полгода так и не сподобился увидеть. Единственное, что о нем было известно из рассказов Кадафалка, которому тот приходился дальним родственником – человек он умнейший: шутка ли, самостоятельно, в одиночку и по книгам он выучил русский язык! А ведь всякому должно быть известно, что сложнее, запутаннее и непонятнее языка, чем русский, в мире нет. Когда же, путями неисповедимыми, в мотель забрел самый настоящий россиянин (или, возможно, грузин), хозяин, чему были свидетели, запросто болтал с ним не менее пяти минут на чистейшем русском, причем, оба прекрасно понимали друг друга.

Удивительны дела твои, Господи! Наделенный такими редкими талантами человек… Если бы он хоть сотую долю рвения, с каким изучал этот самый язык, вкладывал в обустройство своей шараги, работникам, и Пуйджу в том числе, не пришлось бы существовать в таких пещерных условиях.

Однако, по большому счету, все это были мелочи, не стоящие внимания: главное, имелась работа, за которую, пусть и в туманном будущем, маячил солидный куш; имелся ежедневный кусок хлеба и какая-никакая крыша над головой – с остальным легко можно было смириться – тем более, на каких-то полгода.

Тем более, что были и развлечения. Одно развлечение, если совсем уж держаться протокола: организованные Кадафалком в качестве премии и медицинской заботы бесплатные девочки из борделей Сагарры, которых раз в две недели, по четвергам, привозил на бордовом Фольксвагене «Транспортер» хитроглазый улыбчивый негр-великан по имени Гасдрубал.

Девицы были разные, от пожилых, походивших на сильно просроченное мясо, испанок с мужскими голосами до совсем еще юных, черных до синевы девочек с африканского континента. Каждый раз их приезжало ровно восемь – столько позволяла вместимость автобуса – и потому работяги пользовали их по жребию, в три захода.