Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 25)
А потом пришел одиннадцатый год – черный одиннадцатый год.
Глава 9. Роза сеньоры Кинтана
Каталония. Шоссе С-58. 11—20
Две тысячи одиннадцатый от Рождества Христова год вышел для Пуйджа поистине черным.
Чуждый и чужой до того «кризис» наехал бандитом вплотную, подмял под себя скользкой тушей, засадил меж ребер подржавленный от долгого бездействия, заскучавший без плоти нож – и сделался кровно родным.
В том году они больше не охотились вместе – во всяком случае, Пуйджа на охоты в привычном коллективе: три Кадафалка, «Корочка», Биби, Сагарра, Пунти – уже не приглашали.
В том году окончательно грянуло, предельно ухнуло, финально разорвалось, и дела в строительном секторе, получив пробоину ниже ватерлинии, стали погружаться на финансовое дно.
«Кадафалк структурас» отхватила от зарплат большой окровавленный кус, после урезала их вдвое – да и этот обрубок давала из рук вон плохо.
Кое-что, конечно, работягам перепадало – но ровно столько, чтобы оплатить коммуналку и не умереть с голода. Люди уходили один за другим, издерганными, без курса и цели, малыми кораблями покидая тонувшую крысу предприятия.
Для Пуйджа с его ипотекой это была катастрофа. С полгода он еще протянул: имелись кое-какие накопления на банковском счету – но после иссякли и они.
Твердь под ногами привыкшего к основательной стабильности Пуйджа закончилась. Внизу ожидала голодная бездна. А лучше сказать, пропасть – отвесная и чужая, как смерть. До зуда вдоль позвоночника и слабости в глиняных ногах, до внутренней мелкой дрожи.
Большая и холодная, с запахом железа и чеснока, пустота, дыхание которой ощутимо уже за сотню метров. Такая пропасть есть у старокаменной деревушки Тавертет в пиренейских предгорьях. Сразу ступаешь по гладкому, как стол, отполированному ветром и водой серому камню – подрагиваешь, но идешь.
А после ложишься и ползешь к самому краю, по чуть-чуть, по сантиметру, борясь с нелепым желанием ухнуть-сорваться вниз.
А потом лежишь, свесив кругом идущую голову над вертикалью в полкилометра – и боишься шевельнуть мизинцем. И внутри так же – волнительно, звонко и пусто. И восторг до пьяной головной круговерти, который не уложишь в слова.
Вот только восторга сейчас не было. Была – узкая доска, дальний конец которой бежал в эту самую пустоту и терялся в густом и влажном пиренейском тумане. И идти по этой доске было страшно и некуда, а не идти – нельзя.
Пустота эта, холодя неизвестностью, голодно и грозно надвигалась, поедая без устали обстоятельный, как пирог с тунцом, мир Пуйджа – так гложет кантабрийский берег изверг-океан. С неприятным удивлением отметил Пуйдж как-то и такой момент: если раньше, проснувшись, он с минуту лежал, улыбаясь, в постели, а после выпрыгивал из нее упругим волосатым мячиком, навстречу жизни и новому дню, то теперь выбирался из кровати осторожно и стариковски медленно, каждый раз с опаской прощупывая пальцами ног пол внизу, прежде чем на нем утвердиться – как будто ожидал, что в одно далеко не прекрасное утро его просто может не оказаться там, а будет – та самая, подкравшаяся коварно ночью, пустота.
И входную дверь он отворял с недавних пор с такой же опаской, подспудно боясь угодить не на каменную твердь крыльца, а в туманную враждебную полость; опасаясь, что дом его, словно оторвавшийся от крепления в ураганную ночь дирижабль, болтается где-то в пяти километрах над землей, и выйти наружу – верную означает смерть.
Глупости… Глупости? Глупости! А между тем, Пуйдж вел себя с определенной поры именно так.
Осознав однажды новоявленные свои странности, он невесело пострекотал. Все это никуда не годилось.
Средства на счету вскоре кончились. Наступил, в конце концов, момент, когда Пуйдж, впервые за все годы, не смог уплатить по ипотеке. Дожидаться звонка из банка он не стал – просто отправился туда сам.
Сеньор Пунти, выслушав принесенные Пуйджем нехорошие вести, изумился и ощутимо расстроился. Он хмыкал, прицокивал языком, хмурил редкие брови, снял очки в тонкой светлозолотой оправе и даже откатился чуть-чуть от стола, разглядывая Пуйджа с непониманием и строгой укоризной – как будто не знал, почему у Пуйджа не имелось этих чертовых денег!
Пуйдж, наблюдая исподлобья метаморфозы директорского лица, сидел красный, как барретина, уронив тяжелые кисти рук на джинсовые колени – и от жгущего кайенским перцем стыда готов был провалиться сквозь зеленые мраморные плиты пола. Он не любил и не хотел просить, и ему, хвала Господу, редко до того приходилось делать это – а теперь вот пришлось.
Директор еще поглазел, еще помолчал, еще похмыкал, потер легко лоб, после поднял высокое костлявое тело из кресла, вышел за стеклянную перегородку и склонился над столом «Корочки», явно давая какие-то указания. Та согласно кивала; Пуйдж со своего места видел ее старательный затылок и обтянутую туго черным спину. Затарахтел приглушенный стеклом принтер.
Кофе Пуйджу в тот раз никто не предлагал.
Десяток минут спустя Пунти вернулся со свежеотпечатанной кипой, занял место свое за столом, еще раз взглянул на Пуйджа (более ясным на этот раз взором, словно доктор, окончательно определившийся с диагнозом) – и не без приятности улыбнулся.
– Вот и все! – объявил он, точнейшим движением карточного шулера выложив перед Пуйджем пачку пахнущих растревоженной краской листов с мелким до неразличимости шрифтом. – Отсрочку на год мы вам даем. А там, будем надеяться, все наладится. Читать будете? Я тоже думаю, что это не обязательно. Формальности, чистой воды формальности… Тогда как обычно: ставим подписи… Здесь, здесь, здесь, здесь и здесь, теперь еще один экземпляр…
В общем, прошло все даже лучше, чем Пуйдж ожидал. Банкир особо не чинился, и нужную ему как воздух отсрочку Пуйдж получил без особых проблем.
За год тот ничего не изменилось – все те же нерегулярные и мелкие подачки от «Кадафалк структурас», из которых Пуйдж, живший исключительно на заготовленной впрок кабанятине и родниковой воде, смог, ужасаясь собственной бережливости, накроить на три месяца платежей.
Три месяца он платил – а после снова уперся в полное отсутствие денег.
Пуйдж знал, что и самому хозяину приходится туго – туже некуда. И надежные, с опытом, работники – такие как он, Пуйдж – готовые вкалывать и временно терпеть всю эту неразбериху с зарплатами, да что там – почти полное отсутствие зарплат – единственное, что помогает предприятию хоть как-то держаться на плаву. Он давно работал на Кадафалка, и, надо признать, деньгами хозяин никогда его не обижал. И потому сейчас он долгом своим считал держаться с Кадафалком до последнего. Из нормальной человеческой солидарности.
Однако солидарность солидарностью, но нужно было что-то решать. Ситуация приобретала нехороший филотевый оттенок, и Пуйдж понимал, что дальше так продолжаться не может. То самое «последнее» приступило вплотную. Если уж на то пошло, он мог бы попытаться устроиться где-то в другом месте – и предвидел, что так, наверное, и придется поступить. Год назад он нашел бы себе другую работу в несколько дней. Сейчас, конечно, положение дел изрядно изменилось – и не в лучшую сторону, однако шансы по-прежнему оставались.
Свинцовея сердцем и старея лицом, он повздыхал, прыгнул в «Монтеро» цвета предгрозового неба и проехал к офису старого Кадафалка.
В приемной сидела рыжая Биби, друг и соседка: взглянула на Пуйджа сквозь шелушистые ресницы, улыбнулась раненой лисицей, вздохнула раз и другой: печально и еще печальнее – и не сказала ничего.
Войдя в грубовато-старомодный кабинет шефа, маленький Пуйдж видел, что и сам Кадафалк черен лицом, потерян и ощутимо пуст, чего раньше никогда за ним не наблюдалось.
И рука, какую протянул ему, здороваясь, шеф, была не прежней огненной лапой, а холодной и вялой, как мертвый лосось.
На сейфе же древнего образца в углу комнаты красовалась пустая на две трети бутылка бренди «Torres», и еще две, совсем порожние – цепким взглядом охотника Пуйдж сразу же отметил их – поблескивали из корзины для бумаг.
Мировой кризис явно не давался Кадафалку легко.
Больнее же всего поразило маленького Пуйджа то, что Кадафалк, всегда незыблемый, как Геркулесовы столбы, в разговоре с ним мелко суетился, перекладывал взгляд свой с места на место – как вещь совершенно не нужную, которую попросту не знаешь, куда пристроить – но в глаза Пуйджу упорно глядеть не желал.
После он все же справился с собой (помогло бренди, рюмку которого проглотил и Пуйдж) и заговорил, наконец, нормально.
– Мне нечего скрывать, сынок, да и ты меня не первый год знаешь – и знаешь, что старый Кадафалк юлить и прятаться не привык! Буду говорить прямо, как есть, – сказал он, пристукнув, для верности, в дубовую столешницу массивным кулаком.– С французами по нынешнему контракту была договоренность: выплата всей суммы по контракту в четыре приема, раз в три месяца. Обычная схема – сколько раз так работали! Сделали, пожали друг другу руки – и разбежались.
– Но сейчас, ты знаешь, все наперекосяк! Весь мир летит к чертовой матери! Там, наверху, не заплатили моим французам, эти гребаные лягушатники не заплатили мне. А мне нечем сейчас заплатить вам. С субподрядами так: в выигрыше прежде всего верхний (в подтверждение слов своих он ткнул вверх бурым упитанным пальцем). Верхний снимает все сливки. Остальным достается риск, нервотрепка и, если повезет, кусок хлеба с маслом. Все сливки – верхнему. А я с другого края, снизу – примерно там же, где и все вы, сынок. Только с одной небольшой разницей – ответственности на мне поболе: не за себя одного, а за всех вас, за всех своих людей. Старый Кадафалк собрал людей, дал им работу – значит, он за них в ответе! Потому что вы мне – как дети. Я тебе больше скажу: за вас у меня голова болит куда сильнее, чем за себя!