Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 24)

Из динамика зеленым женским голосом объявили остановку «Vallcarca». Ворюги вымелись из вагона первыми – наверняка, чтобы зайти в следующий состав. Пуйдж показал ирландцу раскрытую сумку, объяснил, как мог, что его пытались обчистить и нужно быть более внимательным и, выслушивая вполуха благодарность, сообразил, что остновка была та самая, нужная ему – он прозевал ее, не вышел вовремя, и теперь нужно будет возвращаться.

Перед тем, как начать спускаться к стоянке, он постоял еще, облокотившись на перила, на смотровой площадке. Отсюда, со склонов Сьерра де Кольсерола, город стекал вниз, к морю, закрытому легкой дымкой.

У подножия холма Монтжуик вросла в воду белая туша круизного лайнера – даже отсюда было понятно, насколько он огромен.

Правее, дальше и выше, вспыхивая то и дело на плоскостях отблесками солнца – тяжело и круто ввинчивал сытое тело в небо взлетающий самолет. Другой, неествественно медленно – казалось порой, что он совсем перестает двигаться – заходил на посадку слева.

…жизнь продолжается, сказал он себе. Корабли плывут, самолеты летят, поезда едут. Каждые сутки по Рамбла проходят сто пятьдесят тысяч человек, чтобы освободить место следующим ста пятидесяти – жизнь продолжается…

Он еще раз окинул взглядом барселонскую чашу – охватил ее, обнял глазами, впитал, сфотографировал, поцеловал губами души – и начал спуск вниз, к парковке.

…я очень люблю этот город, и теперь даже больше, чем прежде, чтобы я там про него в сердцах не наговорил – но жизнь моя там, в горах. «Маленький Пуйдж спустился с гор,» – сказала сеньора Кинтана. Что ж, теперь маленький Пуйдж должен подняться в горы. Побывать у Черной Мадонны – и вернуться к себе.

И все нужно успеть сделать до того, как солнце умрет в долине.

…а время – уже не то, что прежде. Сегодня оно куда скорее вчерашнего. С самого утра было – скорее. Сейчас его почти нет: исчезает, как снежный хвост моей Пенелопы, когда та берет след. Остается тающий в подлеске шорох – и ничего. Нужно ждать «звонка» и спешить туда, где Пенелопа облаивает зверя. И снова времени нет – оно всегда на три шага впереди твоего жаркого дыхания.

А вот когда ты добежал, и уже видишь его – зверя, и начинается самое важное – время практически замирает и топчется виновато на месте: будто просит, смущаясь и стыдясь, прощения за недавнее сумасшествие. А потом встает вовсе.

И, наконец, наступает главное: ты оказываешься внутри оранжевого, пульсирующего в самый такт твоему сердцу теплого шара. Это твой шар, и в нем – твое время. Внутри шара время течет со скоростью, нужной тебе. Или не течет вовсе: если есть такое желание, можешь остановить его вообще! Еще в нем возможно забежать на самую малость вперед и узнать, что тебя ждет: в пяти ближайших минутах. Впрочем, не это главное. Главное, что в шаре не нужно никуда спешить. И спокойно можешь сделать все, что намеревался. Сделал, вышел – и порядок.

У меня оранжевый шар есть – и у Моралеса тоже: неспроста он такой славный охотник. у Сальвадора Дали был свой шар: и потому он рисовал мягкие часы и так много успел в жизни… Я проходил это тысячи раз. Так и сейчас – все встанет на круги в свой час. Моя Пенелопа услышит команду хозяина…

«Моя Пенелопа» – он усмехнулся. Как будто не сам я отдал ее вчера Моралесу! Но иначе нельзя, к тому же Моралес – хороший охотник и неплохой человек. Спокойно, спокойно, спокойно! Пенелопе у него не будет худо.

И в конце концов, сказал он себе – сегодня мой день! Тем более, сейчас, и отсюда, с этой точки – начинается обратный отсчет. Дорога домой, а лучше сказать – к себе.

Заляпанный оранжевой глиной трехдверный «Мицубиши Монтеро» был там, где Пуйдж оставил его вчера – в полной сохранности. Последний раз Пуйдж охотился неделю назад, и внедорожник можно бы и помыть, но пусть лучше так: стоянка не охранялась, и замызганный вид машины был предпочтительнее: меньше соблазна для лихих людей.

Слева, загораживая выезд, под углом и кое-как была припаркована длинная телега «Ниссана-Наварры» – на такой же ездил хозяин Пуйджа, старший Кадафалк. Пуйдж даже усомнился было: уж не сам ли Кадафалк пожаловал в Барселону? Тем более, как знал он, шеф любит проехаться в столицу и погулять как следует в районе красных фонарей – однако номерной знак был другой, машина – почти новая, да и не бывает таких совпадений. И хорошо, что не бывает: сегодня уж точно они ни к чему.

С выездом пришлось таки помучиться, и Пуйдж даже ругнулся пару раз: стоило бы содрать «каброну» новенький бежевый лак, чтобы знал в другой раз, как парковаться – только зачем? Не дело это – вот так, втихую. Хорошие дела за спиной не делаются. Пусть себе живет, шлюхин сын.

Выруливая на кольцевую, он кинул взгляд на центральную панель – 11—05. Вот и хорошо: пока он доберется до Монтсеррат, доступ к Черной Мадонне снова откроют. А побывать в монастыре нужно, и сегодня – как никогда.

Оказавшись на трассе, он поставил диск с музыкой давно мертвого человека, которого в Барселоне всегда считали своим – Фредди Меркьюри – и ровным ходом, не превышая положенных 120, покатился прочь от моря.

Хороший человек был этот Меркьюри, и музыка у него – хорошая! Такую мог написать только человек, не понаслышке знавший, что это такое: стоять на снежной шапке Муласена, наблюдая, как легко и смертельно низвергается в пропасть горный козел – и так же, ангельски, не касаясь камней, возносит стокилограммовую тушу наверх…

Такую музыку мог написать только человек, который знает, что такое это: взять своего первого настоящего кабана весом под две сотни… Надо бы поинтересоваться – наверняка, Меркьюри был альпинстом и охотником. И наверняка разбирался в машинах, подходящих для охоты.

Как, например, моя – специально для охоты я ее и брал. Да, что называется, «вторые руки», и совсем не прошлого года выпуска: новую он себе позволить не мог, потому что была ипотека, и выплат и без того хватало с головой, но и эта оправдала доверие на все сто – и продолжает оправдывать.

Он пересмотрел тогда сотни объявлений, объездил половину Каталонии – и таки нашел оптимальный, с его точки зрения, вариант.

С машинами – как с девицами или домами: всегда есть момент подсознательный, иррациональный, когда с первого мгновения, не заглянув даже под капот, говоришь себе – она обязательно будет моей!

С девицами это – без заглядывания под капот – именуется любовью с первого взгляда. Так и у него с этим «Монтеро» цвета предгрозового неба – она самая, с первого взгляда, и случилась.

Так было и с Винчестером-Вулканом калибра 30—06. Увидев его как-то в руках товарища на облавной охоте, повертев минуту в собственных, лишь раз приложившись, я сразу понял – вот оно, мое! Легкий, прикладистый, красивый – да и цены не запредельной… Тем более, боги играли на моей стороне – как только я загорелся покупкой, так сразу же обнаружил в «Тысяче объявлений» то самое, нужное мне: почти новый «Вулкан» продавали за полцены. Правда не у нас, а в Кантабрии – но что такое шестьсот километров по хорошим дорогам? Шестьсот туда, да шестьсот обратно – не крюк! Я уложился за выходные – и карабин того стоил! Кривой Сантьяго, продавший мне его, только пару раз и успел им воспользоваться – до того несчастного случая на охоте.

Отличный мужик этот Сантьяго! Я ночевал у него и мы здорово посидели далеко за полночь, глядя, как живет и умирает в камине огонь… Но карабин Сантьяго был больше без надобности, с одной-то ступней и единственным глазом – а во мне он сразу почуял настоящего охотника. Кроме «Вулкана», мне досталась еще и приличная оптика, и полторы сотни патронов – и доплату Сантьяго отказался брать наотрез.

Вдобавок, в качестве бонуса, он отдал мне за монетку в десять центов и кинжал – ручной работы, из честной кованной углеродки, с роговой рукоятью и гравировкой в виде головы секача… Этим кинжалом ему не раз приходилось добирать зверя – а что это такое, и каких железных яиц требует, я знаю не понаслышке. Хороший мужик этот Сантьяго – но охота на крупную дичь всегда бывает опасна, особенно, если в твою команду затесался идиот, понятия не имеющий о технике безопасности – как оно в случае с Сантьяго и вышло.

Смешно вспоминать сейчас, но в первую неделю я даже спал с «Вулканом» – да-да: укладывал его на вторую половину кровати, укутывал одеялом и, просыпаясь раз по десять за ночь, нащупывал оружейную сталь рукой, ласкал гладкое ложе, как ласкал бы грудь или задницу сопящей рядом жены – и засыпал счастливым снова. Смешно, должно быть – но так оно и было.

Да и что, по большому счету, смешного? У меня был дом, была охота, и, где-то там, на дальнем кордоне сознания, но все более явственно брезжила мысль о том, что и Монсе, может быть, согласится войти в мой дом хозяйкой: оба мы, в конце концов, позврослели, набили жизненных шишек, и многое воспринимали теперь иначе. Пора и ей прибиваться к спокойному берегу – видит Бог, пора!

А берег мой и был – спокоен. Спокоен и счастлив. Я привыкал, привыкал к нему, счастью – и наконец, привык. И счастлив был абсолютно и вечно, без времени, воспринимая счастье, как нечто совершенно нормальное, такую же неотъемлемую и естественную часть своей жизни, как горный воздух, снег на далеких вершинах или свист пиренейских сурков. Счастья, в конце концов, оказалось слишком много для одного, я все чаще стал подумывать о том, что его, пожалуй, с лихвой хватит и двоим – Монсе и мне, я медленно и верно, как вино в погребах Приората, вызревал для серьезного с ней разговора, и почти не сомневался, что все у нас сладится, я почти готов был – заговорить…