Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 23)

– Квартира, как залоговая собственность, выставляется на аукцион, где сам же банк, через свою созданную специально для этих целей организацию, ее и покупает, но уже не за ту, раз дутую сверх всякой меры, сумму, в которую он сам же когда-то ее и оценил, а за совсем другие, не в пример более скромные деньги. А как иначе? Кризис, ситуация изменилась к худшему, цены на недвижимость рухнули – все, дескать, по-честному. Улавливаете, как мудро все устроено в банковской сфере? Что бы не случилось, все риски несет клиент, и только клиент, а никак не банк, который предусмотрительно избавил себя от них при любой ситуации.

– И что же получается: двадцать, допустим, лет вы пахали на ипотеку, отказывая себе в самом необходимом – и остались в итоге бездомным должником! Почему бездомным – понятно. А почему должником? Да потому что, если даже сумма так называемой «продажи» и перекрыла остаток вашего долга банку – не стоит забывать о судебных издержках, которые тоже лягут на вас, как на проигравшую сторону. И поверьте – издержки эти поистине огромны: речь идет о многих десятках тысяч! И это еще самый безобидный вариант – хотя, когда тебя вышвыривают из дома, за который ты честно платил двадцать лет, вряд ли ты назовешь его безобидным! А в случае, если вы успели проплатить всего пять или десять лет и, как следствие, до кредитного тела едва добрались? Прибавим к судебным издержкам еще и весьма весомый долг банку! И в том и в другом случае, друзья, результат неутешителен: жилья, которое вы наивно привыкли считать своим, у вас больше нет, и существуете вы, с голодной семьей и неподъемным долгом, на улице.

– На улице! Потому что такого понятия, как «право на жилье» в Испании не существует – как не существует и самого права. Освободи помещение и шуруй, что называется, под пальму. Добро пожаловать в мир бродяг! И на всю жизнь вы остаетесь, будем называть вещи своими именами – рабом! Сильно задолжавшим, нищим и бездомным рабом! Начать новую жизнь вам не дадут: во-первых, наложат эмбарго на ваши счета, во-вторвх. отберут все ваше движимое имущество, и всю оставшуюся жизнь, даже если вам и повезет найти работу, вам будут оставлять лишь на черствый кусок хлеба – все остальное пойдет в счет долга банку и суду. Черная метка ипотеки останется на вас на всю жизнь – если конечно, можно назвать это жизнью. Вот что происходит сейчас в Испании, спаси, Господи, эту страну…

– Дальновидно ли стороны банков и правительства заниматься планомерным уничтожением граждан, то есть, рубить сук, на котором они сидят? Есть ли в этом хоть какая-то логика? Тысячу раз нет! Но не забывайте, друзья – мы не в Америке. Америка – корень мирового зла, это всем известно, но даже там к людям относятся куда более человечно, чем в Испании. Это там банкам дорог каждый клиент, и удержать его они стараются любой ценой – в том числе, и ценой разумных многочисленных уступок этому клиенту. Но мы в Испании! Мы в Испании, а здесь законы логики и здравого смысла не в чести!

– Забавно другое: создали эту ситуацию одни люди, а расплачиваются за нее другие. Как, впрочем, и положено. Нужно было думать своей головой раньше – чтобы теперь не приходилось засовывать ее в петлю.

– Я ведь и сам, в общем, идиот, – добавил профессор не без сожаления. – Подождать бы мне с ипотекой еще годика три… Сейчас такие виллы стоят на сотню тысяч дешевле. Хорошо, что с работой пока, тьфу-тьфу, проблем нет.

…Ну, у него-то, положим, их быть и не могло – профессор был сотрудником Института Новой Каталонской Истории и в своих трудах последовательно развивал тезис о Каталонии как колыбели современной европейской, а, возможно, и мировой цивилизации. Безработица ему в ближайшие века не грозила.

Пуйдж внимал тогда речам профессора с интересом (как, кажется, давно это было!), сочувствовал всей душой беднягам, каких угораздило попасть в такой варварский переплет – но на себя эту ситуацию примерять и не думал. Все это, вероятно, имело место быть – но в какой-то другой Испании, в черном ее антиподе, к которому Пуйдж ни малейшего отношения не имел и не мог иметь по определению.

Да, у него тоже была ипотека. Да, ему оставалось еще платить и платить, без конца и края. Но – он был относительно молод, абсолютно здоров, работящ и при работе, причем, при неплохо оплачиваемой работе – а значит, ничего подобного с ним случиться просто-напросто не могло. Кто же знал, как быстро все может поменяться в жизни…

Кто же знал, что когда-то наступит сегодняшний день, после которого возрата к прежнему уже не будет. Не будет – никогда. «Никогда» – какое мерзкое слово: словно встающая с глухим стуком на место могильная плита.

И, при мысли этой, при мертвой гранитной тяжести этого «никогда» налетела разом злая птица, в самые глаза замахнула Пуйджу крылом: екнуло тревожно под ложечкой, кольнуло сердитым жальцем в груди – и сделалось на миг сладко и нехорошо.

Стоп-стоп, ладно, черт с ним, оборвал он себя. Не время сейчас о чем-то сожалеть. И расклеиваться, и размокать – не время. Надо спокойнее – просто спокойнее. Все будет так, как должно быть. Ишь ты, какая здесь жара!

***

Вагон был старый, с едва работавшим кондиционером. Сеньоры, истекая, обмахивались веерами, совсем как в добрые старые времена. Пуйдж огляделся основательнее.

…вот, например, парочка спиной ко мне: он, сидя, видел только спины и две пары ног в джинсах, но голову готов был дать на отсечение, что это Боливия или Перу: когда Бог лепил их, точно в небесной мастерской закончилась глина: на ноги и задницы явно не хватило! Причем, ни мужикам, ни бабам – когда смотришь на них спины, никогда не определишь, кто и какого там пола: плечи у всех одинакоквые, и ноги у всех одинаковые, короче короткого, а задницы – и вовсе недоразумение!

…а вот ирландец. Белый в легкую просинь, рыжеволосый, с конопушками – и ярко-красным, как тревожная лампа, обгоревшим на солнце носом. Когда бы ирландцы не приехали в Барселону – вечно они умудряются обгореть. Только это их ничуть, похоже, не расстраивает: ходят по улицам в трусах, даже зимой, улыбаются, щебечут на своем – на редкость положительная нация, хотя и жлобы. Чем-то даже нас напоминают, подумал он: умеют во всем найти светлую сторону!

…или вот: молодой парень, с виду типичный панк, и хохол у него фиолетовый, и сидит на полу у межвагонного пространства, насыпает табак, крутит сноровисто сигарету… Только видимость все это, честное слово! Потому как не один он, и не панк вовсе. Ближе к середине вагона, совсем рядом со мной, уцепилось лапкой за поручень – девушка-студентка с кожаной папкой, с тубусом – все, как полагается.

…по одежке видать: из семьи с доходом, чистенькая и аккуратная – только с панком они одной крови: обмениваются раз через раз цепкими, внимательными, говорящими взглядами, ведут лишь двоим понятный диалог. Троим, поправил он себя – тут сразу понятно, что весь их прикид – сплошная видимость, а означать это может лишь одно: оба из полиции.

…почему не воры? Да потому что видел, он, как неприязненно косилась «студентка» на его камуфляж: понятно, он охотник, и они охотники, а когда слишком много ловцов в одном месте – это нехорошо. Только ты успокойся, девонька – мне ваша дичь без надобности. А вот, кстати, и дичь: те самые колумбийцы. Для кого-то дичь, а для кого-то – те же охотники.

Теперь перуанцы встали в полоборота к нему (это все таки были парень и девушка) и что-то оживленно, на режущем ухо чужом языке выпытывали у ирландца, показывали ему измятую карту Барселоны (мол, помоги брат, сами мы такие же приезжие, как и ты, совсем потерялись в чужом городе) – а тот, лопух, хлопотал бестолково длиннейшими ресницами и не видел, что смуглая рука перуанки уже расстегнула молнию сумочки на его боку и вытащила до половины бумажник.

Здорово у ней получалось: как будто лицо, со всеми своими фальшивыми улыбками, ужимками, глазками, которые она активно строила ирландцу, и рука – темная рука с тонкими и точными пальцами, методично и медленно продолжавшая тащить бумажник наружу – принадлежали двум не то что разным, но даже незнакомым друг с другом людям. И барселонские «охотники» – ноль внимания! Да что и взять-то с них, с городских сопляков…

Пуйдж мягкой молнией поднялся, сделал шаг и нежно накрыл руку перуанки своей.

– Спокойно, спокойно, остановились, – негромко, но предельно внятно сказал он.

– Что происходит, каброн? – не изменив ни на йоту выражения лица, тем же фальшиво-оживленно-радушным голосом, разве чуть ниже, поинтересовалась в сторону Пуйджа она.

– Ты спокойно, спокойно… Спокойно, шлюхина дочь, – он говорил совсем негромко, но руку ее прихватил сильнее. – Сейчас сдам тебя с твоим мачо собакам. В вагоне двое, рядом, и на перроне наверняка будут еще. Так пойдет? Или разойдемся мирно?

– Ладно. Ты тоже спокойнее. Спокойнее. Мы уходим и ничего не берем, – теперь она смотрела с веселой и бессильной ненавистью: так смотрят люди, вынужденные подчиниться обстоятельствам, но мучительно этого не желающие. Чувство это было хорошо Пуйджу знакомо.

Напарник исполнительницы сопел, дул волосатые ноздри и топотал в ярости белыми адидасовскими копытцами, как и положено мелкокриминальному перуанцу в таких случаях. Всем видом своим он ясно давал понять, что, случись меж ними встреча еще раз и при других обстоятельствах – пера в бок Пуйджу никак не миновать, в чем Пуйдж не особо и сомневался.