Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 19)
Через три с половиной месяца, за день до Святого Рождества, «Трехпалого» обнаружили мертвым в порту, неподалеку от монумента Колумбу: галисиец лежал со спущенными штанами, уставясь незряче в небесную глубь; член его аккуратно был отрезан и вставлен ему же в зубы. Чтобы проделать это, убийце пришлось разжать их чем-то твердым, похоже, клинком ножа, и он не очень-то церемонился: резцы убитого были криво обломаны там и здесь. Страшнее же всего была замерзшая улыбка разрезанного от уха до уха рта – с ней мертвый галисиец походил на захлебнувшегося кровью клоуна.
К деду приходили и забрали его с собой – нашелся свидетель, утверждавший, что видел его в ту ночь недалеко от места преступления. Спас деда Пепе муж сеньоры Кинтана, тот самый сомнительный адвокат Жозеп, под присягой показавший, что вечер и ночь убийства сосед, поругавшись с женой Нурией, провел у них дома, не покидая квартиру ни на миг, вплоть до седьмого часа утра. То же подтвердила и сама сеньора Кинтана.
Кинтана были на хорошему счету у режима – слово их имело вес. Убийство, по выводам следствия, было совершено не позднее часа, много двух, утра – дед не вписывался в эту картину. Да в конце концов, мало ли врагов было у пьяницы, бабника и афериста «Трехпалого»?
Деда, продержав два дня в камере, отпустили, тем более, всем было известно, что он покончил с былыми заблуждениями, остепенился и вел жизнь добропорядочного гражданина великой Испании, что подтверждалось и сертификатом о примерном поведении, регулярно выдаваемым приходским священником.
Это так: на политике после тюрьмы дед поставил жирный, с багровой каймой, крест. Похоже, у него были на то причины.
– Республику продали. Продали такие же, что сейчас у руля. По большому счету, это одни и те же люди. Если можно назвать их людьми. Республику продали – и я знаю, кто это сделал. Те люди, ради кого я готов был пойти на смерть. А мы для них, как выяснилось – расходный материал. Как и для тех, что сейчас держат власть. Использовал – и в мусор. И разницы нет, какого цвета мусор – красный, белый, коричневый или голубой. Мусор – он мусор и есть. И на свалке ему самое место. Посмотри на эти гладкие рожи в телевизоре – ради таких я рисковал когда-то своей молодой и глупой головой! Я когда-то за великую честь считал пожать руку самому Сантьяго Карильо, я смотрел на него, как юная кармелитка на Христа во плоти – а чем все закончилось? Будь в этом необходимость, мы, пиренейские «маки», могли держаться в горах хоть по сегодняшний день, и ни одна сволочь нас оттуда не выкурила бы. Да что говорить… Каброны! – эти слова Пуйдж, уже будучи постарше, слышал от деда Пепе не раз.
И все же дед лукавил. Претензии его относились не к самой идее, а, скорее, к негодным ее проводникам. И как бы не костерил он коммунистов на все корки и лады, небольшая фотография лысого, лобастого, как волк, человека с жестокими глазами азиата – Ульянова-Ленина – по-прежнему украшала комод в гостиной его дома. Всякому, мало-мальски знавшему деда, было понятно: в душе старый Пепе навсегда остался верен идеалам республиканской юности.
«Старый Пепе»… Пуйдж помнил себя и окружающее лет с трех: деду, стало быть к тому времени стукнуло уже 65, но назвать его «старым» – значило сильно согрешить против истины. Дел охотился, бегал вдоль моря по утрам, купался круглый год, участвовал в Барселонском Марафоне, ездил на спортивном велосипеде и со спины вполне мог сойти за атлетического, разве что поседевшего раньше времени, юношу. И ликом дед Пепе был ясен и прост, и глаза на лице носил такие же: пронзительной голубизны и детской какой-то задиристости.
И словами дед сорить не любил. Если бы он был гитаристом, то наверняка играл бы, как Джордж Харрисон – немного, но веско и всегда по существу.
С 54-го года и до выхода на пенсию дед оттрубил на заводе «Сеат» в Мартореле: начал с рабочего на конвейере, выучился, уже на четвертом десятке, на инженера по технике безопасности, и несчастных случаев при нем на заводе был самый мизер.
Когда на 15-летие «Сеата» деда Пепе премировали маузеровским карабином ручной сборки – за безупречную службу – он, принимая подарок из рук директора, чуть улыбнулся: в 39-м он видел его узкое и нервное лицо с характерными, заостренной формы, ушами в перекрестье прицела. Когда-то они были непримиримыми классовыми врагами – а теперь сообща трудились на благо Королевства.
Вскоре и штучный карабин, и многое другое деду пришлось продать: нужны были деньги на лечение Нурии. Бабушку Нурию Пуйдж не помнил и помнить не мог: она много болела и умерла еще до его рождения.
Схоронив жену и выйдя на пенсию, дед все свое время проводил в Пиренейских горах – охотился, рыбачил или ходил горными тропами.
Как только Пуйдж самую малость подрос, дед взял его как-то с собой в Андорру: таскать из быстрой холодной воды форель на реке Валира – и после стал брать регулярно. Так началось посвящение Пуйджа в великие Пиренеи.
Дед же подарил ему первое ружье – старенький Браунинг, и с дедом Пуйдж взял первого своего кабана.
…Эх, было, было – Пуйдж мечтательно улыбнулся. «Кабана» – сильно, может быть, сказано: скорее, подсвинка весом килограммов на семьдесят, но и Пуйдж тогда был не подсвинком даже, а самым что ни на есть сосунком – так что здесь все поровну и по справедливости.
Попасть точно тогда у него не получилось. Пуйдж слышал удар пули в кость, зверь ухнул в заросли, но далеко не ушел. Когда они с дедом добрались до него по кровавому следу, кабан, поводя длинной мордой и кратко охая, вскочил было на передние ноги – и пал снова: задние не работали, пуля перебила позвоночник.
От недавнего преследования, а еще больше – от переизбытка адреналина сердце Пуйджа бесновалось так, что, казалось, проломит вот-вот грудину и камнем из пращи уйдет в пиренейскую синь.
Кабана нужно было добирать, и Пудж, поднимая ружье, сделал было шаг к зверю, но дед движением руки остановил его. Усевшись на подржавленном валуне, он вертел сигарету, время от временни взглядывая внимательно на притихшего кабана – и закурил – что делал крайне редко, а на охоте – и вообще никогда. Докурив, он еще раз оглядел зверя, вытащил из ножен тяжелый, широкий у пяты клинка кинжал «Антонио Кобарси» – и подал Пуйджу, рукоятью вперед.
Вот был номер! Пуйдж, вспоминая, даже сейчас ощутил на секунду холод мгновенного и липкого ужаса, испытанного им тогда. Стыдно признаться, но он почти ненавидел деда Пепе, пусть и недолго – однако покорно принял костяную рукоять во вспотевшую разом ладонь, механическим манером развернулся и убедился, что ног у него больше нет: вместо них какой-то шутник всучил ему чужие и неудобные, не по росту, костыли.
На этих костылях Пуйдж и пытался идти к зверю. Что и как делать – было говорено ранее и объяснялось тысячу раз, и Пуйдж уже видел однажды, как проделывал это дед Пепе. Тогда казалось, сам он, придет время, сделает то же самое играючи – а теперь такая вот оказия!
Он не хотел и не мог идти – и шел. Теперь их двое было в целом мире: недостреленный Пуйджем, обреченный и все равно смертельно опасный кабан и сам Пуйдж, с единственным своим аргументом – двадцатью сантиметрами обоюдострого клинка с долом посередине. Потому как ни храбрости, ни решимости не было в нем и в помине. Ничего не было.
Была лишь костяная рукоять, в которую он вцепился такими же, окостеневшими враз, пальцами, и были двадцать обоюдоострых сантиметров: стальная, сходящаяяся в точку острия, дорожка, на которой им со зверем было не разойтись, потому как места на ней хватало только для одной жизни: или Пуйджа, или кабана, и никак иначе.
Подходя к зверю со спины, он мысленно успел оплакать и похоронить себя семь, никак не менее, раз, а после жесткая длинная щетина была уже рядом, и еще ближе, и он, выцеливая, застыл на миг и перестал даже дышать, а после поразился тому, как легко, словно в теплое масло, ушло все тело клинка, вплоть до гарды, в волосатую тушу, и, сидя на нем верхом, успел даже поорудовать там, в кровавой глубине, подвытаскивая кинжал, меняя чуть-чуть угол и загоняя вновь, пытаясь повернее нащупать стальным пальцем упрямое сердце…
Все это заняло не более полутора секунд, а после кабан, в последнем отчаянном усилии, сбросил Пуджа с себя, как тряпичную негодную куклу, и дернулся было к нему страшным алчущим рылом, норовя напоследок убить или хотя бы искалечить – однако завалился тут же набок и дошел.
Дед Пепе знал, что делает. И десяток царапин с парой синяков, полученные в тот день маленьким Пуйджем, и сломанный мизинец, вывихнутая при падении ступня и обмоченные, конечно же, штаны – ничего не меняли. Собственно, именно там и тогда Пуйдж перестал быть «маленьким» – хоть и понял это значительно позже. А поняв, всегда был деду за это благодарен.
Дед же научил его понимать, что такое Пиренейские горы – самый труднодоступный район Европы, непроходимый каменный барьер, протянувшийся от Атлантики до каталонского мыса Креус на четыре с лишним сотни километров. Пиренеи Арагонские, Каталонские, Андоррские, Французские, Атлантические, Центральные, Восточные: как их не назови, все это был один край и одна страна – великий Эль Пиринео.
Ущелье Ронсеваль и долина Нурия, перевалы Сомпорт и Портильон, пики Ането, Монте-Пердидо, Цилиндр или Инферно, грандиозный цирк Гаварни – благодаря деду все эти и сотни других мест перестали быть для маленького Пуйджа просто красивыми и чужими названиями.