Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 18)

Тип, одним словом, был еще тот, однако любил охоту – а это меняло многое.

И все же, все же: изначально и до конца Сагарра был глубоко Пуйджу антипатичен – и, как впоследствии выяснилось, не без причины.

…Охотилась упомянутая Долорес Пиньеро, или «Корочка» – служащая Пиренейского Банка. «Корочкой» про себя звал ее Пуйдж: лицо Долорес действительно походило на сильно зауженную книзу арбузную корку – и при этой своей особенности, а точнее, несмотря на нее, она дивно была хороша. И сексуальна – да еще как!

Пуйдж почуял это сразу же, едва ступив ногою за банковский порог: не отдавая еще себе отчет в том, что происходит, но зная, что где-то здесь, рядом, в аккуратном офисном интерьере запрятан сильнейший эротический магнит.

Да, да, все так: где-то здесь обитала пахучая, свеженькая самка такого мощного действия, что Пуйдж разом взмок, а «альмогавар» его сделал мгновенную стойку. И когда Долорес, невидная этим своим треугольно-корочным лицом, поднялась из-за стойки и вынырнула из стеклянного аквариума, чтобы сопроводить Пуйджа к директору, сеньору Пунти – магнит этот тут же и обнаружился.

Пуйджу приходилось не раз слышать выражение «говорящий взгляд» – так вот, у Долорес говорило всё, кроме взгляда. Глаза – две дохловатых оливки на тусклом треугольнике лица – молчали беспросветно и мертво, однако все прочее! Мадре Миа! Лик монастырской послушницы при формах порнозвезды – контрастец был еще тот! Не-е-ет: может быть, она и сидела в аквариуме, но рыбой или, тем более, монахиней назвать ее не повернулся бы язык!

И девочка явно знала свои сильные стороны: при всей сдержанной строгости офисных протокольных одежд брючки у ней были в обтяжку, на самой грани банковского приличия, да и пиджачок наилучшим образом подчеркивал самый волнительный для мужского глаза переход: от узенькой, в рюмку, талии к славным налитым объемам ниже. И вышагивала она славно: непокорной и крепкой молодой лошадкой – не вышагивала, а гарцевала. Так и хотелось вонзить нее шпоры и посмотреть, на что она способна в галопе! Эх!

Идя за Долорес, Пуйдж прикрывал рукой бунтующую плоть, стараясь на смотреть на тыл проклятой девчонки (Корочке едва стукнуло двадцать пять) – но глаза отказывались слушать хозяина.

Так, с рвущим джинсы «альмогаваром», он и прибыл на самую важную в своей судьбе встречу – с директором Пунти.

…Понятное дело, Пунти тоже охотился.

Директор банка сеньор Пунти! Тот самый Пунти, который оформил Пуйджу ипотечный кредит! Тот самый сеньор Пунти, который, единственный из горожан, имел двадцать шесть зубных имплантов в одном своем рту и по этой, может быть, причине, улыбался даже чаще, чем средний каталонец – а каталонцев в хмурости никак не упрекнешь!

Еще Пунти играл в гольф, летал на крыле и к сорока четырем годам успел одвоветь дважды, причем, каждый раз с выгодой для себя. Детей ни в одном из браков он не нажил.

В первый раз, на охоте, увидав вертикальную дыню головы банкира и пообщавшись с ним, Пуйдж долго потом не мог избавиться от мысли, что где-то между костлявой задницей и спиной у того обязательно должна быть кнопка, приводящая этот замысловатый и баснословно дорогой механизм в действие.

Так это ощущение и пребывало с Пуйджем долгое время: Пунти – не человек из кожи, костей, мяса, крови и требухи, а какой-то хитроумный, совершенно исполненный аппарат; продукт новейших японских технологий, бездна сложнейших микросхем и вершина конструкторской мысли – но никак не зачатое в материнском чреве существо.

…Вообще-то, уходя чуть в сторону и говоря начистоту, всё это были люди абсолютно не его, Пуйджа, круга. Ведь кто такой, по большому счету, Пуйдж? Простой работяга, человек в ботинках со стальными носами – а они? Сливки общества, оплот города, элита провинциальной дыры, пиренейская высшая каста – вовек бы Пуйджу не оказаться среди них, когда бы не хозяин его, старый Кадафалк.

…Пару раз маленький Пудж по приглашению шефа выпил с ним пива в баре «Хабали» – и, сам того не заметив, выложил Кадафалку о себе всё – благо, что та и не особенно что и было выкладывать. И тут же, с обычными для него широтой и радушием, Кадафалк пригласил Пуйджа поохотиться в ближайшие выходные вместе. А там выяснилось, что на каждой, всякой и всяческой охоте, тем более, кабаньей, маленький Пуйдж – большой клад.

Разузнать, подготовить, договориться, заказать, расставить – одним словом, организовать весь охотничий процесс – отныне всеми этими охотничьми вопросами ведал Пуйдж, и, чего уж врать, даже гордился где-то в глубине души тем, что во всем, что касается охоты, эти, не его уровня, люди слушаются его беспрекословно. Непонятно по какому поводу – но гордился. А и то: шутка ли, когда указаниям твоим подчиняется твой собственный шеф или скользкий полубандит Сагарра, или Корочка, или, что еще невероятнее, сеньор Пунти? Льстило, льстило это его самолюбию – чего уж скрывать…

Эк тебя понесло, усмехнулся он. Всех выволакиваешь на свет и расставляешь в круг – будто собрался танцевать с ними воскресную сардану. Ну, а что поделать, если сегодня такой особенный день? Сегодня нужно это – как следует подумать и повспоминать.

И если уж зашли такие танцы, с охотничьим уклоном – как тут не вспомнить деда Пепе?

ГлавА 7. Дед Пепе

Барселона. 10—15

Охота и горы, великий «Эль Пиринео» – все это от деда Пепе, «старого Пуйджа», как назвала его сеньора Кинтана.

Дед Пепе – целая легенда: взять уже то, что закадычным дружком его детства был сам Рамон Меркадер, будущий убийца Троцкого!

В начале 20-х Меркадеры как раз обеднели и перебралась жить в старый город, на улицу Ампле, аккурат в двух шагах от базилики Мерсе. Дед рассказывал, что частенько обедал у Меркадеров, и каждый раз, идя туда, боялся пуще смерти момента, когда придется здороваться с мамой Рамона, доньей Каридад дель Рио: очень уж страшные у той были глаза!

– Как глянет, так и разберет тебя по винтикам, до самой станины! – рассказывал дед. – И шевельнуться боишься: точно как на допросе или у зубного врача! А женщина была душевная, и помогала многим, и соседи ее уважали, а поди ж ты – такой взгляд!

Бояться, впрочем, нужно было не деду, а Льву Троцкому – но выяснилось это много позже.

При таких-то знакомствах не удивительно, что с первых же дней Гражданской Войны дед воевал за Республику. Именно, что не сидел в городской милиции и не сводил личные счеты с классовыми врагами, как делали тогда многие. Именно, что не жег барселонские церкви и не убивал выстрелом в затылок безоружных приходских священников, предварительно поставив их на колени – или не распинал их заживо на кресте. Именно, что не вытаскивал из склепов барселонских монастырей истлевшие трупы монахов и не устраивал из них страшные вертепы на городских площадях – как делали многие.

Дед Пепе воевал: воевал с винтовкой в руках против таких же испанцев с оружием – но классовых врагов. Он прошел все возможные фронты и направления, дважды был ранен, попал под Тортосой в плен, чудом избежал расстрела, бежал и снова воевал, а в 39-м, когда Республика, преданная и проданная, блевала, издыхая, сгустками черной крови, через Ронсевальское ущелье, как когда-то Роланд, ушел с сотней товарищей во Францию и стал «маки».

Дед был одним из 32-х испанцев, которые 22 августа 1944-го в пух и прах раздолбали коллону немцев, отступавшую из Марселя – 1300 человек, 60 грузовиков и 6 танков, шутка ли! После освобождения Франции дед Пепе вернулся в Пиренеи. В октябре 44-го в числе 8-ми тысяч партизан, захвативших и удерживавших каталонскую долину Аран в течении 10 дней, тоже был дед Пепе.

В 47-м его арестовали по доносу провокатора в Бенаске, куда он бегал по ночам к местной красавице Нурии, батрачке и круглой сироте. Арестовали и Нурию – за пособничество бандитам, и полтора года держали в барселонской тюрьме «Карсель Модело». Обращались с ней нехорошо – от пыток половина головы ее поседела и она несколько повредилась в уме.

Дед отсидел пять с половиной лет в крепости Монжуик. Дважды его поднимали на рассвете и выводили в ров Святой Евлалии расстреливать – а все же не расстреляли: потому, может быть, что он не сводил личные счеты с классовыми врагами, не насиловал монахинь и не убивал городских священников.

На допросах ему выбили одиннадцать зубов, сломали половину ребер и все пальцы на левой руке. Выйдя из тюрьмы, он вставил недостающие зубы, женился на Нурии и продолжил род.

Как-то Нурии сделалось дурно у входа в церковь Санта-Мария дель Пи, где она бывала каждое воскресенье на мессе. Потеряв сознание, она поехала стремительно вниз, к камням неласковым ступеней – и хорошо, что рядом были люди. Прихожане привели ее в чувство и помогли добраться до дома.

Там она поведала мужу то, о чем не решалась заговорить ранее: оказывается, в тюрьме ее четырежды насиловали, предварительно вставив в рот ствол пистолета – и одного из насильников, косоглазого галисийца по прозвищу «Трехпалый», она увидела и узнала. Тот, разодетый с воскресном шиком, курил сигару за столиком кафе справа от церковного портала, аккурат под сосной – достойный гражданин достойного города. Нурия узнала бы его и в хоккейной маске – все четыре раза, издеваясь над нею, он лютовал хуже прочих. Дед, выслушав, не сказал ничего – просто обнял, гладил по крашеным, чтобы скрыть седину, волосам и молчал.