Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 16)

Но все понемногу возращалось: краски, запахи и звуки. Никто никуда не спешил. И тем более он, Пуйдж. Потому что только что он стал владельцем Дома. Своего собственного, пусть и взятого в ипотеку, Дома. ДОМА, черт побери!

…Даже сейчас, сказал он себе, сейчас и все время я возращаюсь в мыслях к этому дню. Даже сейчас, десяток лет спустя, я помню этот день весь, целиком: от глыбистой формы облаков на пиренейском небе до отвратительно сладкого и все одно прекрасного запаха тулетной воды сеньора Пунти; от нутряной гнили изо рта горбуна-нотариуса до непонятных синячков на тонких запястьях «Корочки» – служащей банка Долорес Пиньеро; я запомнил даже количество раскатов грома разразившейся в тот вечер – непонятно и неожиданно – грозы: их было ровно четыре. Четыре поистине страшных, разодравших небо снизу доверху, как завесу Иерусалимского храма, а после, чуть погодя, еще три – в половину мертвящей силы.

А еще – был африканский, с песком, во всю длину ночи, дождь.

И был 12 августа 2002-го года самый что ни на есть счастливый человек на земле – домовладелец маленький Пуйдж.

Дом… Мой дом. Мой. Дом. МОЙ ДОМ. Дом, который построил Пуйдж. Построил или купил – какая, к черту, разница? Главное, что это его дом. Что такое человек без дома? Ничто! Пустяк, мелочь, перекати-поле. Дунул сильнее ветер – и нет его. Что ни говори, а по-настоящему врастаешь в свою малую родину, укореняешься в ней намертво (точное слово «намертво», потому как до самой смерти, до исхода, до конца) именно домом – своим.

Вот так и Пуйдж – врос, как врос в склон крутого холма и сам дом – двухэтажный, толстостенный, основательно-каменный; с черносланцевой черепицей, дубовыми ставнями и дубовыми же перильцами терассы; с большущим, на две машины, гаражом; с мансардой, где прямо в кровлю вделаны были два больших окна – как два чистых, влюбленных в небо глаза – и где вполне можно было, при желании, жить; с каменными, почерневшими самую малость сверху львами у крыльца и аллейкой из молодых кипарисов…

А участок за домом, огороженный трехметровой металлической сеткой? А зона барбикю? А каменная беседка, крышу которой обнимали и гладили тяжело разлапистые ветви наклонившейся из-за ограды однобокой, с верхушкой обломанной, ели? Не-ет, лучший дом нельзя было даже представить!

…Пудж вспоминал, как каждую ночь, пока дом не стал еще его собственностью, ходил к нему ночами через весь Сорт, усаживался на малую, у калитки, скамью – и разговариал с домом, как с живым существом. Потому что дом и был – живым существом. А с живым почему бы и не поговорить? Это и правильно: нужно ведь познакомиться как следует, привыкнуть друг к другу – вот Пуйдж и привыкал, и дому давал такую возможность – привыкнуть.

Он курил и тихонько рассказывал дому о себе: все, до самой что ни на есть мелочи, потому что с вранья да утайки начинать совместную жизнь не годилось, да и не особенно что у Пуйджа и было – утаивать. Дом слушал молча и, казалось Пуйджу – одобрительно. И все в итоге получилось – лучше некуда.

Первые месяцы он спал под пахнущей крепким сухим деревом крышей, в мансарде, устроив кровать прямо под одним из двух окон: так вот лежал, а сверху через квадратный проем заплывало под кровлю пиренейское небо, и звезд в нем было – по крайней мере вдвое больше, чем в небе барселонском. Да ради одного этого стоило сюда переезжать! А как славно поскрипывали в такт шагам его тугие половицы, словно приговаривая: «твой – дом, твой – дом, твой – дом» – голос их он готов был слушать бесконечно.

Конечно же, дом был великоват – для одного. Первый хозяин жил здесь с семьей из пяти человек – и места всем явно хватало. Взять хотя бы кухню – хоть сардану танцуй! Это после барселонской-то кухоньки в их прежней квартире, где, стоя в центре, легко и непринужденно до каждого кухонного уголка можно было дотянуться рукой – и даже не такой длинной, как рука Пуйджа.

Понятно, что кухни не предназначены для того, чтобы есть – однако и общая комната в барселонской квартире была немногим больше. Здесь же – обширнейшая, в половину всего первого этажа, с окнами в три стороны света, с янтарным деревом мощных балок, с внушительным зевом камина – не гостиная, а сказка!

А спальни наверху – числом аж три? Для одного Пуйджа их было многовато, но все ведь могло измениться, и Пуйдж так и видел, как со временем в спальнях этих поселится парочка, а то и тройка маленьких новых Пуйджей – его лучших в мире детей. После того, как он встретил Монсе на трассе Н-2, и между ними, с типичной для Пуйджа скоростью раненой черепахи, снова начали завязываться кое-какие отношения, он подкорректровал мечту: его с Монсе детей – так звучало гораздо правильней.

Однако Монсе он встретил далеко не сразу, да и вообще: семейные отношения – дело серьезное, и торопиться здесь не след. Пуйдж и не торопился – он просто жил.

Он просыпался, варил кофе, выходил на терассу, где от «австралийца» (или от серпентолога) остались три пальмы в высоких кадках – и пил взахлеб пиренейский воздух.

Сразу за оградой круто вниз уходила сплошная – не продерись! – ядреная зелень, а дальше и выше громоздились белой вертикалью Пиренеи…

Черт побери! К этому сложно было привыкнуть – и ради этого стоило жить. Мысль о том, что дом куплен в кредит, причем, по явно и сильно завышенной цене, и кредит этот придется выплачивать три десятка лет, приходила не страшно и редко. Точно так же он платил бы и за аренду чужого жилья – разве что значительно меньше. Но чужого – вот в чем разница! Чужого – это же был его, Пуйджа, дом. А за свое почему и не платить? За свое – в том-то вся и штука. Дорого? Да, дорого! Явно здесь поработали ручные оценщики банка. Дорого – зато любовь. Любовь с первого взгляда – та, что без заглядывания под капот. А против любви не попрешь, и голос разума – здесь плевый аргумент.

Нет, Пуйдж долго еще ходил как чумной, не в силах привыкнуть к новому положению дел.

Шутка ли: у него был дом. Дом в Пиренеях – красивейшем месте на планете Земля.

А что еще нужно человеку для счастья? Правильно – охота!

Глава 6. Охотятся все!

Барселона. 10—05

Даже не так – ОХОТА.

Каждый появляется на свет для чего-то: Сальвадор Дали – чтобы писать картины, чудить и будоражить дремлющий мир; Монсеррат Кабалье – чтобы петь, как не умеет никто; Леонель Месси – чтобы гонять виртуозно мяч и не платить налоги; тетушка Анна – чтобы выпекать лучшие в мире круассаны; Монсе – для любви…

А он, Пуйдж, родился для охоты – охоты на крупную дичь. И хорошо, что вовремя понял это. А где еще в мире такая кабанья охота, как в Пиренеях? Злого и осторожного зверя кабана Пуйдж охотил всяко: и с засидки, и коллективным загоном, и с собаками вдвоем с Моралесом – однако всем другим предпочитал ночную охоту с подхода.

Вот где настоящее дело: ты один, и зверь один, а скрадывать кабана в одиночку ночью и добрать его чисто и без проблем – умение не простое и не самое безопасное. Науку эту Пуйдж превзошел в совершенстве и считал теперь такой же неотъемлемой и естественной частью своего бытия, как необходимость регулярно дышать, есть мясо или спать с женщиной.

Впрочем, кто в пиренейской стороне, в том же Сорте, не охотился?

Охотились все.

Моралеса Пуйдж не считал: во-первых, тот был все же из Барселоны, а во-вторых, сказать «Моралес охотился» – все одно, что заявить какую-нибудь пошлость вроде: «Свиньи сделаны из мяса», или «Каталония – центр Земли», или «Барселона – лучший футбольный клуб в мире». Глупо, ей-богу, сообщать истины, которые и так всякому известны.

Моралес, как и Пуйдж, уродился охотником. Иногда Пуйджу казалось даже, что из своей матери – толстоногой, с родинкой в половину левой щеки, доньи Летисии – крошка Моралес выскочил уже с охотничьм карабином, хлебнул на скорую руку материнского молочка и тут же помчался добывать зверя.

Однако и без Моралеса охотников имелось в достатке.

…Охотился шеф Пуйджа, старый Кадафалк: широкий, как каталонская готика, грузный и красивый, с одышкой и свисающим ниже паха брюхом – душа компании, весельчак, любящий отец, идеальный муж и большой поклонник китайских девочек-официанток.

На облавные охоты Кадафалк приезжал на зеленой «Наварре», такой же большой, как и сам он, тяжело выдавливал свои полтора центнера из салона – и тут же, так уж получалось, образовывал центр.

К Кадафалку спешили здороваться, у «Наварры» собиралась толпа: звучал общий смех, то и дело перекрываемый басовитым смехолаем самого Кадафалка; десять рук тянулись к матерому великану с зажигалкой, едва успевал тот достать сигарету; веером слетали с пивных бутылок пробки, чтобы Кадафалк мог утолить жажду – и все это само собой.

Маленький Пуйдж втихую даже завидовал популярности шефа, хотя чему тут удивляться: под началом Кадафалка работали десятки людей, и управляться с горным народцем ему было не привыкать.

…Охотился Хоселито, старший хозяйский сын, большой модник, любитель роскошных машин, клуба «Опиум Мар» и почетный фанат «Барсы». Со многими из футболистов Хоселито был знаком лично, а с Жераром Пике состоял даже в почти-приятельских отношениях.

Пуйдж узнал об этом в первый же день, когда пришел устраиваться на работу: с фотографии на офисной стене, улыбаясь в шестьдесят четыре зуба, стояли в обнимку оба красавчика – Жерар и Хоселито, похожие, словно близнецы-братья, разве что Жерар чуть посуше и выше, а Хоселито – малость шире и жопастее.