Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 15)

Ведь было, было такое: мы видели одними на двоих глазами, радовались вместе, чувствовали и понимали вместе – где, когда, в какую минуту все пошло вразброд? Вразброс, вразнобой и в разные стороны? Эх, что уж теперь вспоминать…

Так ли, эдак ли, но дед Пепе умер, барселонский угол был продан, родители поменяли море на океан, уехав жить в Аркашон, Монсе потерялась в необъятной Барселоне – иными словами, в городе маленького Пуйджа ничего теперь не держало. Так он, в силу обстоятельств, «дозрел» окончательно…

Глава 5. Дом

Барселона. 09—55

Дозрел, решился, перебрался в Пиренеи и жил в городишке Сорт с населением в две с половиной тысячи душ – и это для него было в самый раз. Он и в горы-то забрался – чтобы меньше людей. Устал, устал он от людского изобилия – слишком много в Барселоне было хаоса, шума и суеты, и слишком мало – чистого воздуха.

В Сорте воздух был хрустален, да и вообще – Пуйджу здесь нравилось все, включая название. «Сорт» по-каталански – судьба. Вот так вот – ни больше и не меньше. Коротко и ясно, как выстрел по месту. Что ж, теперь моя судьба – здесь, сказал он, переехав, себе – и судьба эта самая что ни на есть правильная!

Плюс к тому, на испанской и французской сторонах Пиренеев вовсю отстраивались горнолыжные курорты, работа искала людей, а не наоборот, да и платили тогда не в пример лучше нынешнего. А если принять во внимание, что строительная фирма «Кадафалк структурас», куда устроился Пуйдж, зарплату давала в конвертах (дело для Испании самое, в общем-то, обычное) – так и вообще можно было жить припеваючи, тем более сварщику, как Пуйдж.

Отменному сварщику, как Пуйдж – сваривал Пуйдж виртуозно, здесь не поспоришь. Он приходил устраиваться на работу, ему давали проварить вертикальный шов – и брали не раздумывая, а в первое же воскресенье шли в церковь и возжигали благодарственную свечу Богородице Монсерратской за то, что она послала им идеального Пуйджа.

Как работник Пуйдж и был – идеален. Он не болел, не пил, не воровал и не жульничал, не пропускал работу по причине бесконечных дней рождения родственников, чем грешили очень и очень многие, и вообще: в плане дисциплины и исполнительности дал бы фору всем барселонским китайцам. Вдобавок, кроме профессиии сварщика, он владел еще полудесятком других, связанных, понятное дело со строительством – и каждой тоже не как-нибудь.

Тяжелая работа должна, просто обязана оплачиваться хорошо – и так в те времена и было. А дополнительный час сверх восьми положенных стоил, понятно, дороже, и в выходные плата начислялась по двойному тарифу. Хочешь заработать – вкалывай, без просвета и отдыха! Вкалывай, если желание есть и силенка имеются! Силы же в маленьком Пуйдже было на четверых, а выносливости – на полуроту.

Он хорошо помнил, как однажды в Миллениум сорок четыре дня отбомбил по одиннадцать часов без единого выходного – до блевоты и фиолетовых кругов, до ненависти лютой к самому этому бл**дск*му слову: «работа» – однако и денег тогда зашиб, как два участковых терапевта.

А потом явился второй год нового века – год приобретений. В том году он зарабатывал, больше чем когда-либо: как раз затеяли строительство очередного лыжного курорта в часе серпантинной езды от Сорта, строить требовалось много и максимально быстро, и опытные сварщики особенно были в цене. Да-а-а, славные то были времена – о таких сейчас остается только вспоминать!

Год приобретений… Потому что в 2002-м, наконец, он сделал главное: взял ипотечный кредит и стал владельцем двухэтажного дома на окраине Сорта – своего собственного дома.

С домами – как с машинами, когда вмиг и сходу, без заглядывания под капот, пронзительным и мгновенным чутьем понимаешь: это – твое! Называется эта штука просто: любовь с первого взгляда. Только здесь он уточнил бы: не взгляда даже, а легкого, и сразу в десятку, касания глаз.

Так и случилось: лишь увидав солидные черные буквицы «В продаже», и, чуть ниже, красным обозначенный номер телефона, Пуйдж знал, что будет по этому номеру звонить и мехом внутрь вывернется, чтобы дом этот заполучить – коли представится хоть малая возможность. С девушками, машинами и домами это всегда так: увидел и, что называется, пропал!

И он таки действительно позвонил, правда не сразу, а неделю спустя: очень уж серьезен был дом, и Пуйдж опасался, что цена будет соответствовать.

Трубку на том конце принял, к удивлению Пуйджа, человек ему знакомый по совместной охотничьей страсти: директор Пиренейского Банка в Сорте сеньор Пунти.

Цена действительно кусалась – кусалась так, что Пуйдж, услыхав эти ненормально вспученные чьей-то жаждой наживы цифры, озадаченно крякнул и приуныл. В следующую минуту выяснилось, что дом – собственность как раз Пиренейского Банка (вот он, источник непомерной жадности!). А еще через минуту Пунти предложил оформить на него ипотечный кредит.

Эх, как бы пригодились сейчас дедовы, отданные Алонсо деньги! Подумав об этом, Пуйдж так расстроился, что прикусил до крови губу и едва не выругался прямо в трубку – то есть, в адрес Пунти. Но и без того сладилось все на удивление быстро и ловко, будто сама судьба давала понять: если кто-то и должен быть хозяином этого дома, то только маленький Пуйдж – и никто другой. Он получил кредит не только на дом, но и на оформление сделки, так что самому ему изначально не пришлось вносить ни евроцента – банк в лице сеньора Пунти радушно принял Пуйджа в ипотечные объятия.

Конечно же, до Пуйджа дом знал и других хозяев. Пунти любезно и толково совершил для Пуйджа краткий экскурс в историю.

Первый хозяин – человек, который, собственно, его и построил, и тоже на кредит, выданный Пиренейским банком – прожил здесь всего шесть лет и уехал с семьей в Австралию: неожиданно и непонятно сорвался в Австралию, как будто осознал вдруг, что без кенгуру, страусов эму и диких собак динго; без Великой Австралийской Стены и Большого Барьерного Рифа; без Башни Эврика и уродливо-красивых раковин Сиднейской Оперы не сможет больше существовать… По профессии он был «какой-то адвокат», как довольно прохладно охарактеризовал его Пунти. Странные встречаются на свете люди!

Доводя эту информацию до Пуйджа, сеньор Пунти на сотую долю секунды утерял профессиональную беспристрастность и позволил себе осуждающе приспустить левый уголок нижней губы: дескать, как можно было поменять дом в Каталонских Пиренеях на какую-то непонятную Австралию?! – и здесь Пуйдж полностью был с ним солидарен.

Второй хозяин – барселонский ученый-серпентолог, известный путешественник и исследователь, приобрел дом в ипотеку, бывал здесь наездами, но не более трех-четырех недель в году, и, к величайшему сожалению, два года назад трагически погиб, укушенный габонской гадюкой, во время очередной экспедиции на Черный континент. Невосполнимая утрата для каталонской и мировой науки, но жизнь так непредсказуема – в особенности, если это жизнь серпентолога… Никаких других привязанностей или родственников, кроме змей, ученый не имел, а кредит платил совсем недолго – посему по смерти его дом снова перешел в собственность Банка.

Перешел, кажется, только затем, чтобы сеньор Пунти помог Пуйджу стать его владельцем.

И как же работал этот сеньор Пунти – мадре миа! С профессиональной стороны Пуйдж узнал Пунти именно в ходе покупки дома, и лишний раз утвердился в своем мнении: Пунти – совершенный банковский робот! И говорил Пунти идеально гладко, без малейших заноз и зацепин, виртуозно стыкуя одну безупречную фразу с другой, как будто специально для Пуйджа комплектовал длиннейший состав из празднично-ярких вагонов, и, если останавливался, то ровно настолько, чтобы Пуйдж как раз не успел задать интересующий его вопрос…

А руки Пунти, явно приводимые в действие отдельным электромоторчиком, параллельно вели с Пуйджем беседу на своем, еще более приятном и многообещающем, языке – Пуйдж, завороженный их мастерскими пассами не менее, чем гипнотическим баритоном директора, и глазом моргнуть не успел, как оказался в крайнем вагоне этого поезда и сидел, счастливо и глупо улыбаясь, за ореховым столом, перед которым еще один механизм в себе – горбатый нотариус – прочитывал-глотал с третьей космической скоростью одну страницу ипотечного договора за другой, и Пуйдж не успевал ничего толком услышать и просмотреть, потому что мчал поезд угрожающе быстро, и картинки, мелькавшие за окном, слились в конце концов в одну бесконечнную светлую линию, и все так же, без секундной передышки, влет и вмиг, проставлены были под договором последние подписи – а потом все разом замедлилось. Чух-чух, чух-чу-у-х, чу-у-х-чу-уу-уу-хх – и встало.

Щурясь от назойливых фотовспышек, победителем Пуйдж выступил на перрон: вместо здания вокзала здесь каменел упоительно дом с крышей черного сланца и оранжевой бегущей строкой на фронтоне: ДОМ ПУЙДЖА. Пуйдж шагнул раз, другой – и тут же нарядная кобла в барретинах вструбила «Жнецами», да и как еще: хозяин Пуйдж прибыл вступить во владение!

Механическая – и в то же время поразительно теплая, живая, родная – рука сеньора Пунти стиснула пальцы Пуйджа. Тонкую навощенную дощечку руки сунул нотариус.

Своей, мелко дрожавшей, рукой Пуйдж утер со лба пот, перевел дух и засмеялся, не слыша собственного смеха: от охватившей его оранжевой эйфории он, оказывается, оглох начисто.