Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 14)

Алонсито сидел чинно в полутемном углу комнаты, под деревянным распятием: в хорошем траурном костюме, нога на ногу, желтоватые сухие пальцы сплетены в замок и обнимают худое колено – и, пока отец, запинаясь и подыскивая слова, говорил, деликатно смотрел в сторону. Да, да, говорил именно отец – пряча глаза, не находя нужных слов и размахивая медленными, как умирающие голуби, руками.

Мама, куда более резкая и прямая, на этот раз молчала – и глаза тоже прятала. Что-то было не так, несправедливо, неправильно, хотя и непонятно, что – и всеми без исключения это ощущалось.

Во время отцова монолога Алонсито изредка взглядывал на Пуйджа ореховыми своими глазами – взглядывал так спокойно и чисто, что Пуйдж мимо воли мрачнел, издавая все более частые «гм». Он знал эти глаза. Такие глаза бывали у самого Пуйджа, когда он, совсем еще сопливым пацаненком, на углу у церкви Санта-Мария дель Мар воровал с лотка засахаренные каштаны у престарелой сеньоры Корнет-и-Корнет по провищу «Черепаха», а ангельская малютка Алонсито тем временем заговаривал торговке гнилые зубы, заглядывая в очи ей еще более небесным взором.

Вот так оно было тогда. От него зависела «жизнь и карьера младшего брата». Как будто у него, Пуйджа, не было своей жизни. Впрочем, они все знали, что делали. И знали, что маленький Пуйдж скажет, конечно же, «да». Он и сказал – к всеобщему удовольствию.

Вот только одно кольнуло тогда Пуйджа до самой кости, вошло в нее, обломилось с тонким хрустом и застряло, не желая уходить: то, что решалось все за его спиной. Без малейшего его участия. Было в этом что-то нечестное, черт побери. Была ложь. Хорошие дела за спиной не делаются. Как было нечестное и в том, что жизнь и судьба самого Пуйджа интересовала родителей куда меньше. Он и раньше подозревал это – но тогда особенно отчетливо понял, и понимание это далось не без боли.

Но здесь-то он сам, по большому счету, виноват. Он, в отличие от Алонсито, надежд никаких не подавал и блестящую карьеру не делал. Пуйдж был обычным работягой – человеком в ботинках со стальными носами. И, что важно – ничего не просил. Никогда и ничего не просил. А дают тем, кто просит – просит и уверен в священном своем праве: просить. Просить и обязательно получать.

Пуйдж и вообще со временем понял: есть люди, рожденные чтобы брать, а есть другие – кому на роду написано отдавать. И рождаешься ты, раз и навсегда, либо среди первых, либо среди вторых – но никак не между! И поменять что-либо даже не пытайся – это все одно, что пытаться сменить группу крови.

Это судьба. Нестираемый божий автограф, начертанный огненно в середине лба и удостоверящий навечно твою принадлежность. И сам Пуйдж, к великому своему сожалению, родился среди вторых: среди дех, кто обречен был отдавать. Ну и ладно, ну и хорошо – он не очень-то и расстраивался. Тем более, с судьбой не поспоришь – да он и не пытался.

А ложь во всей той истории все же была. И дед Пепе, знай он обо всем, такого уж точно не одобрил бы. Дед не любил полутонов. И «заспинных» операций – тоже. И Пуйдж не одобрил – но сказал «да». Потому что его поставили перед выбором, которого не было. Потому что, черт побери, он всегда дарил эту чертову розу сеньоре Кинтана.

Ну, да Бог с ним. Не он, а Алонсито ходил у родителей в любимчиках – но так всегда бывает. Кого-то больше, кого-то меньше – но все равно ведь любят! Нельзя упрекать родителей за то, что они любят своего родного сына. Это святое. Но обида и боль остались. Эй, спокойно, спокойно, сказал он себе – все давно похоронено в прошлом. И ты любишь и будешь любить своих стариков так же, как и всегда – на то они и родители.

Клинику младший брат купил, а двумя годами позже очень удачно женился, на дочери захудалого, но барона со связями в мадридском полусвете – и ни Пуйджа, ни родителей на свадьбу не пригласил.

Да, да, так оно и шло по нарастающей: учеба в Мадриде, клиника в Мадриде, женитьба на дочери аристокората, вторая клиника в Мадриде, квартира недалеко от Пуэрта дель Соль, вилла под Мадридом, клиенты из Эскориала, дом на Гран Канария – все эти ступени позолоченной лестницы, по которой Алонсито уходил от них все дальше и дальше в свое персональное небо, пока, наконец, не забрался на такую высоту, что перестал различать их вовсе…

Никаких денег, кстати, младший никогда ему так и не вернул – даже речи об этом не заходило. И родителям не помогал тоже. И, похоже, не собирался – а зачем? «Сразу зубы – а потом родственники» – это дважды, трижды про него сказано!

Когда же пристал черный час, и самому Пуйджу позарез понадобилась помощь, он, обратившись за ней к родному брату Алонсито – услышал отказ.

Ожидаемый отказ – Пуйдж почему-то нисколько не сомневался в том, что так оно и будет. Хотя врешь, упрекнул он себя: конечно же, сомневался – где-то там, на крайнем донышке души. Лучше сомневаться в очевидном, если это очевидное – полная дрянь. Вот он и сомневался – хотя знал, что так и будет. Зря, как выяснилось, сомневался. Уже тогда, на семейном «совете» в день похорон деда Пепе – знал, что и как будет потом. Приличные дела не делаются за спиной.

Вот чертовщина, а? Ведь были же они, были и есть – плоть от одной плоти, кровь от одной крови. Братья. Родные братья. Когда и где пошло все вразнобой – вразброс и в разные стороны?

Ведь был же, был этот пухловатый херувимчик Алонсито – принимал в короткопалые ручонки леденцы, одаривал мир лучезарными улыбками… Воистину и на самоим деле безгрешный – как и все без исключения дети. И рос он рядом и вместе с Пуйджем, и компания у них была одна, и интересы, и мелкие детские шалости… И снова Пуйдж невольно улыбнулся, вспоминая, как воровали они каштаны у «Черепахи» – там, на углу церкви Санта-Мария дель Мар.

А потом дед Пепе как-то рассказал им, что внутри самой церкви есть витраж с гербом футбольного клуба «Барселоны» – их знаменитой и любимейшей «Барсы». Церковь горела во время Гражданской войны, выгорала изнутри одиннадцать дней кряду… Многие витражи пострадали; их восстанавливали после всем миром, и «Барса» тогда отвалила сто тысяч песет на благое дело – вот и удостоилась такой чести.

Поверить в это было сложно: где средние века, а где ФК «Барселона»?! Но так сказал сам дед Пепе, а значит, всякие сомнения исключались. На вопрос, где именно находится этот витраж, дед только улыбнулся, точнее, едва обозначил улыбку в уголках глубоко посаженных глаз. Вам надо, вы и ищите, сказал он, и спорить с ним было бесполезно. Умел старик заинтересовать, ничего не скажешь!

На следующий день, с самого утра, Пуйдж и Алонсито, два сопливых карапуза, были уже у окованных медью ворот: высоких, тяжелых, с фигурками портовых грузчиков, которые в 14-м веке на своем горбу и перетаскали из королевских каменоломен на холме Монжуик весь камень, необходимый для строительства.

Открылась, проскрипев на три тона, дверь – и они вступили в огромный, всякий раз заново поражающий ширью и высотой каменный резной корабль церкви – вступили и замерли. Церковь и была – именно как корабль: грандиозный, перевернутый кверху килем Ноев Ковчег, в котором для света и радости прорубили в свое время окна и вставили в них витражи.

Витражей было столько, что искать, казалось, придется, целую жизнь: первый ярус, и второй, и круглые люкеты над ними, и огромная ажурная роза над главным порталом. И гербов были великие сотни и, может быть, тысячи – но они искали. Задрав головенки, стараясь поменьше натыкаться на дубовые, отполированные людьми и временем, скамьи, бродили по безразмерному храму-кораблю два часа – и ведь нашли!

И нашел именно младший, Алонсито – Пуйдж помнил, каким азартом и счастьем светлись тогда его глазенки в легком полумраке церкви… Да и сам он был тогда рад, за него, за себя, за то, что они таки добились своего, обнаружили этот нужный им до зареза герб…

А когда записавшийся в скауты Пуйдж приволок домой самого настоящего хорька – незвирая на строжайший материнский запрет на любую живность, и зверь целых два дня жил в их с Алонсито комнате – младший и словом не обмолвился родителям. А ведь случалось им с Пуйджем и ссориться, и даже драться – но Алонсито и не подумал ябедничать, и был нем, как спящая рыба. Хорек, существо забавное, но вредное донельзя, стал их общей тайной – каки положено у родных братьев.

Правда, тайна все одно на третий день раскрылась: Пуйдж пошел в туалет, хорек через незакрытую дверь выскользнул вослед, прокрался за ним в отхожее место – и, только Пуйдж расстегнул ширинку – нырнул ему снизу в штанину.

Оказавшись в узком темном плену, зверь обезумел, и, маниакально продираясь выше, принялся терзать глупую плоть Пуйджа самым безжалостным образом. На благой его мат к дверям туалета примчалась вся семья: мать, отец и Алонсито, и когда он, с окровавленной ногой, вышел, держа в одной руке сдернутые полностью джинсы, а в другой – шипящего, кажущего острые зубы хоря – это был номер! Досталось тогда по первое число и Пуйджу, и младшему – за то, что держал язык за зубами. Но ведь держал же, черт побери! А хоря мать велела вернуть туда, откуда Пуйдж его приволок. Да-а-а, было…

И музыку они слушали одинаковую: правда, у Пуйджа над кроватью висел Джон Леннон в очках-велосипедах, а у Алонсито – бородатый Маккартни, но Битлы-то от этого не перестали быть Битлами!