Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 13)

Это и вообще свойственная испанцам черта, но отец в своей пассивности переплюнул, безусловно, всех – таким уж он получился. Он мог искренне и без всякой зависти восхищаться богатством и славой очередного знаменитого постояльца; он мог наивно и совершенно по-детски мечтать о том, каких высот мог бы и сам достичь при иных обстоятельствах – но и палец о палец не ударил бы, чтобы воплотить эти мечты в жизнь.

Пуйджу отец сызмальства напоминал дорогой, выполненный по штучному заказу автомобиль, в котором прекрасно все: от тщательно выделанной кожи салона до стремительно-мощных обводов лакированного корпуса – но в котором начисто отсутствует мотор. По определению – раз и навсегда.

У мамы мотор был, но не стоит забывать: она вступила во взрослую жизнь в те времена, когда самим испанским государством женщине отводилась роль бесправного и беспрекословного придатка мужа – и долго еще ситуация оставалась таковой.

Папа, впрочем, никогда не проявлял даже малейших признаков мачизма – и это была еще одна светлая черта, за которую его невозможно было не любить.

Ах, папа, любимый папа – человек добрейшей, нежно-девичьей души, упрятанной в так не подходящую ей телесную оболочку конкистадора… Папа – вождь без племени, цезарь без легионов, весь свой тихий досуг положивший на алтарь маленькой безобидной страсти – филателии…

Папа, проживший лучшие годы под вишневыми маркизами отеля «Ритц», снимая и надевая шутовской этот цилиндр, изгибая атлетическую спину вечным знаком тайного вопроса: ну почему они, а не я? – всю свою постыдную мягкость характера Пуйдж перенял от него. Потому что и сам Пуйдж в определенном смысле был – без мотора, правда, о штучности речи уже не шло.

Впрочем, про «вечный знак тайного вопроса» он, похоже, опять напридумывал. Отец, как уже было сказано, работу свою любил, а мама любила отца, таким, какой он есть – родители и вообще на редкость хорошо ладили.

Маленькому Пуйджу, к слову, ни цилиндр, ни профессия отца никогда не нравились – хотя он и сам затруднился бы объяснить себе, почему. Алонсито тоже не был от них в восторге. Но если Пуйдж так же недолюбливал и постояльцев отеля: из-за них, подозревал он, у отца совсем рано начали болеть ноги и спина – то Алонсито вопринимал этих ухоженных до неприличия людей с глубоко осознанным восторгом и пониманием: они, купавшиеся каждое утро в свежем молоке и потреблявшие все самое лучшее, что могла предложить им планета Земля, уже были там, куда ему еще только предстояло попасть – и попасть обязательно, черт побери!

В том, что именно для верхнего мира он и создан, Алонсито не сомневался ни минуты – оставалось только отыскать подходящую дверь, подобрать нужный ключ и вставить его в правильную скважину. Как ни возьми, а подход его был куда более рациональным, чем тотальное неприятие Пуйджа.

Одним словом, во всем Алонсито был лучше старшего. Обаятельнее, красивее, послушнее, хитрее и гибче… Младше, наконец, на целых два года – почему за все их общие проделки шишки валились исключительно на его, Пуйджа, голову. И школу Алонсито закончил куда лучше него – особенно, если учесть, что задания по физике и прочим точным наукам за брата неизменно делал он, медлительный, но дотошный и достигающий, в конце концов, корневой системы Пуйдж.

Сам Пуйдж учился неровно; имея математический склад ума, решил зачем-то выучиться на филолога – не иначе, как за компанию с Монсе – и, провалившись на вступительных в университет, окончил курсы сварщиков и пошел на свои хлеба. Ну и ладно, и хорошо! И тогда, и позже эта работа его более чем устраивала.

Алонсито пожелал учиться дальше. И ни где-нибудь – а в имперском Мадриде. И ни на кого-нибудь, а на дантиста. Учеба стоила денег, и больших – дороже брали лишь за специальность лицевого хирурга или тореро. Дед Пепе к тому времени уже продал свою квартиру в Мартореле и перебрался жить к ним: он старел, и его нужно было досматривать.

Деньги от продажи квартиры старик разделил на две равных части: одна по дедовой смерти предназначалась Пуйджу, другая – Алонсито. Свою половину младший изъял заранее, на нее и обучался премудростям зубного волшебства.

Пуйдж дедовых-своих денег касаться не спешил: дед Пепе продолжал жить и с каждым новым месяцем делался все беспомощней, потому уход за ним требовался постоянный, так что хватало забот всем: и маме, и отцу, и Пуйджу, да еще приходилось и сиделку нанимать временами – у всех ведь была еще и работа.

Алонсито показывался в Барселоне нечасто: учеба и столичная жизнь не располагали. Всякий же приезд его в барселонские готические пенаты означал прежде всего, что ему срочно понадобились деньги сверх обычного ежемесячного содержания, которое исправно посылалось ему родителями каждый шестой день месяца.

А потом дед Пепе помер – и Алонсито прилетел его хоронить.

Был девяносто девятый. К тому времени младший уже закончил учебу и устроился на хорошее место в мадридской клинике.

«Устроился на хорошее место» – об этом тоже отдельный разговор. В Испании все делается исключительно по знакомству – иначе не стоит и соваться, и мечтать о «хороших местах». Зачем, спрашивается, Алонсито, с этой своей внешностью возмужавшего ангела, при которой он отбоя не знал от самых видных девиц Мадрида – зачем он четыре года обхаживал близорукую толстозадую Кармен с бородавкой на вислом носу? Ту самую Кармен, о которой он, приезжая, с содроганием рассказывал Пуйджу? Зачем?

Здесь все просто: отец у Кармен был шишкой в столичных стоматологических кругах, а ради этого можно было и потерпеть: и бородавку, и нос, и зад, и даже черный густой пушок на скошенном ее подбородке.

Так ли, эдак ли, но своего Алонсито добился, а отношения с Кармен, опасно подвигавшиеся в сторону брака, со свойственным ему тактом и без особых потерь свел после на нет, о чем похвастался в очередной приезд Пуйджу. Между братьями не было тайн – до поры.

Место Алонсито получил, были уже оговорены кое-какие детали предстоящей свадьбы с отцом невесты – пришло время решительных действий. И Алонсито был к ним готов. Чего-чего, а решительности и иезуитского напора ему было не занимать.

Это Пуйдж мог терзаться какими-то моральными, одному ему понятными соображениями, тратя на это массу времени и сил, и в итоге остаться там же, где и был – для Алонсо такой вариант не годился. Не-е-т, Алонсито был блестящ, прост и безжалостен, как зубные щипцы: если зуб подлежал удалению, он без лишних церемоний удалял его, вот и все.

Операция по «удалению» Кармен, как рассказывал он Пуйджу, обошлась ему, в переводе на нынешнюю валюту, ровно в полторы сотни евро плюс накладные расходы: именно в такую сумму оценил свои услуги друг Алонсито, такой же записной красавчик-стоматолог Хавьер.

План был прост и действенен, как и все простое: Хавьер охмуряет любвеобильную и неустойчивую в моральном плане Кармен и затаскивает ее в постель – где, в самом разгаре любовных утех их и накрывает ошеломленный, отказывающийся верить глазам своим Алонсито.

Скандал, буря, гнев и ярость, справедливое негодование обманутого жениха, безутешное его горе от подлой измены возлюбленной – о возврате к былому не может быть и речи. Свадьба отменяется. Страдающий отец невесты просит лишь об одном: не предавать огласке грех распутной дочки – и со свойственным ему великодушием Алонсито идет навстречу мольбам раздавленного горем старика.

Именно так все и случилось – Алонсито всегда знал, что ему нужно, и умел этого добиться. Пуйдж тогда выслушал рассказ брата молча, не одобряя, того, что произошло, но и не думая осуждать. Кто он такой, чтобы осуждать? Судья, прокурор, или, может быть, Господь Бог? Нет, нет и нет – ровно три раза. Сам он не стал бы так поступать – только и всего.

Впрочем, не о нем ведь и речь. «Стал бы, не стал бы» – его мнения никто не спрашивал, как это было и в 99-м, когда умер дед.

Тогда, после дедовых похорон, и состоялся семейный совет с участием матери, отца и обоих братьев, на котором все и решилось. «Совет» – это сильно, конечно, сказано. Обо всем посоветовались и все решили заранее, без участия Пуйджа – а его, скорее, просто поставили перед фактом.

В Мадриде, по случаю и баснословно дешево – в три раза ниже истинной своей стоимости – продавалсь зубная клиника. Алонсито готовы были предоставить кредит – но часть суммы должен был внести он сам.

Дед помер – и уход за ним больше не тебовался. Родители согласны были продать барселонское жилье и перебраться к маминым старикам в Аркашон – если Пуйдж, разумеется, даст добро. Ведь на эту квартиру он имеет такие же права, как и Алонсито. Так что, если Пуйдж скажет «нет» – все останется как есть. А вот если Пуйдж войдет в положение брата, да еще согласится одолжить ему оставленные дедом деньги – тогда жизнь и карьеру Алонсито можно считать устроенной.

А там, естественно, Алонсито ни брата, ни родителей не забудет – как только встанет на ноги. Шанс уникальный – такие в жизни выпадают всего однажды. Упустить его было бы жаль. Глупо и жаль. Понятно, Пудйдж, что тебе нужно строить собственную жизнь. Жениться, обзавестись собственным углом – давно пора. Но такой шанс…

От тебя, Пуйдж, зависит сейчас будущее твоего любимого младшего брата. Барселонская квартира и твоя половина дедовых денег – этого будет достаточно. Если ты скажешь «нет» – что же, имеешь полное право. Все поймут и никто не упрекнет тебя ни словом. А вот если ты скажешь «да»… Но решать только тебе, Пуйдж.