Сергей Юров – Под флагом Флинта (страница 1)
Сергей Юров
Под флагом Флинта
Глава 1
– Еще немного, и мы на свободе, Тим! – крепко сжал мне руку Дэвид. – Пора, дружище, выбираться из этой проклятой сарацинской дыры! Бен, поди, уж пронес через городские ворота последнюю заготовку. Нам остается только крепко держать кулаки, что б все сошло, как надо.
– До сих пор удача была на нашей стороне, - заметил я.
– Будем надеяться, что она нас не оставит... Ну, ступай, жди сигнала!
Кивнув англичанину, я прошел через дорогу в бочарную мастерскую, слегка перекусил, разжег трубку и улегся в углу крошечной пристройки на грубую постель. Жизнь в городе замирала, голоса сквозь шум прибоя звучали все глуше, с минарета летел привычный призыв муэдзина к вечерней молитве. За дверью раздавались голоса бондаря Гаяза и его жены. Над головой скрипнули половицы, послышались молитвы хозяина, Абдельхалека, происходившего из изгнанных морисков испанской Валенсии.
Закинув руки за голову, я подумал о предстоящем побеге. Пройдет ли все так, как мы загадали? Удастся ли тайком пробраться к берегу? Выдержит ли лодка? А вдруг нас заметят? А если лодка перевернется? Или станет пропускать воду?.. Фу-у-у!.. Лучше, чтоб наши планы сбылись. В случае провала всех троих будет ждать суровая расплата, о которой не хочется и думать. Здесь умеют колотить палками по подошвам, мало того – набьют в пятки пучки конского волоса, зашьют и попробуй потом, побегай!…
Мысли долго вертелись вокруг всего этого, затем успокоились и унеслись в прошлое, к безмятежным дням взросления на берегах Тихого Дона. Передо мной промелькнули картинки безбрежной степи, высокого синего неба, хутора у станицы Заказанской, родного куреня. Встали, как живые, образы родителей…
Казаки наши выбирали себе невест из близлежащих станиц, а отец, Григорий Авдеевич Соколов, привез жену издалека, и совсем не казачку. Он познакомился с матушкой во время поездки по заданию атамана в отдаленный Романов-в-Степи, что на реке Воронеж. Закупая с казаками в нем партию железа, он увидел пригожую девицу, уроженку близлежащего села, стал ухаживать за ней и через несколько дней отвел под венец в тамошний Архангельский собор.
В Заказанской у нас имелся кусок земли, водился скот, держалась всякая домашняя птица. Отец был мастером на все руки, истинно, по нашей казачьей поговорке: «Донец и швец, и жнец, и на дуде игрец, и в хоре певец, и в бою молодец»! Сломался замок – разберет и починит, разлетелся табурет – изготовит новый, пришла в негодность коса – отобьет и заточит, а уж как высоченный силач рубил головы врагам, о том на Дону ходиди легенды.
Мог похвастать папаша и любимым делом: не сыскать было во всей округе лучшего мастера насчет баклаг, деревянных плоских бочонков для хранения воды, незаменимых как в поле, так и в пути. Помню, утомится от работ, еле двигается, а возьметя за очередную поделку, за гнутые дощечки-клепки, и нет усталости, пропала. И меня приучил к полезному ремеслу. Покупщики к нам тянулись из разных мест. Часто приходил за баклагами наш диакон Андрей, громогласный, веселый, любивший хлебнуть чарку-другую матушкиной малиновой наливки. Надо сказать, именно он научил меня читать и писать. Моя писанина приводила его в восторг: «Ты смотри, Антонина Архиповна, как Тимошка-то буквы выводит, – басил он, обращаясь к матери. – Это ж чистая каллиграфия!» Тогда же я начал и рисовать. Помню, диакон глянет на мои художества, поднимет палец и выдаст нараспев: «Малевать оно можно, только б не было в том греховного содержания.
Моим лучшим другом на хуторе был Сенька-болдырь, сын нашего соседа Ильи Василича и ясырки, пленной турчанки. Мы с ним быстрее ветра носились на лошадях по степи, метко стреляли из турецких кремневых ружей, наперегонки переплывали Дон. Часто боролись, иногда даже дрались, выявляя сильнейшего. В этих забавах, между прочим, я всегда выходил победителем, а Сенька не расстраивался, не таил, как другие, обиду. Улыбнется, обнимет меня, и мы помчимся с ним по своим мальчишеским делам, как ни в чем не бывало. Он научил меня жарить шиш-кебаб на углях и немного болтать не по-нашему, по-турецки, то есть. Мне думалось, что нашей дружбе не будет конца, но однажды сорвиголова наступил на своем дворе на ржавый гвоздь, пошло заражение, и его не стало.
Едва я пришел в себя после смерти друга, как моего отца сгубила скоротечная лихорадка. Но самая страшная потеря случилась летом 1717-го: пронесшаяся по станицам и хуторам оспа не пощадила милую матушку. Справив после похорон поминки, я засобирался в дорогу – надо было донести скорбную весть до родного дяди, Якова Архипыча, и его сына Исая, живших в селе Подгорное, что под Романовом-в-Степи. В последний раз я бывал в тех местах в 1711-м, гулял на свадьбе двоюродного брата Ивана Юрьева, прибывшего на землю предков из далекой Америки.
Я помолился Богу и отправился на своем гнедом по кличке Орлик в путь. Поехал прямехонько на север, держась левого берега Дона. Верстах в тридцати от Богучара, приустав, устроился на ночлег в небольшом распадке. Разжег костерок, перекусил, прилег на траву… и в следующий миг оказался в руках крымчаков! Как когда-то сестра матери, тетя Маша, и ее будущий муж Антон Крюк или Юрьев. Татары подкрались незаметно, с подветренной стороны, Орлик не почуял угрозу. В их рядах были эти чертовы некрасовцы! Я просил вражьих казаков отпустить меня, но они только указывали на меня ногайками и ухмылялись в усы…
Вот так круто повернулась моя судьба. Татары доставили меня вместе с другими русскими пленниками в Кафу, где и продали Юсуф-паше, капитану Османского флота. Шла война турков с Венецией, и многие из нас оказались на патрульной галере. Двигать веслом на ней, однако, мне пришлось недолго, всего три месяца. У знатного турка меня выкупил корсар Ахмед из Туниса. Один мой сосед по банке на галеасе был англичанином, другой – французом, так что волей-неволей я научился понимать и эти языки.
На борту быстроходного корабля Ахмеда я провел около восьми месяцев. Средиземноморскому пирату, видно, потребовались деньги, и он отправил группу своих рабов, включая меня, в западный Магриб, на невольничий рынок города Марракеша. Там я привлек внимание мориска Абдельхалека из Сале, искавшего работника на подмогу своему арабу-бондарю, изготавливавшему винные бочонки.
– Голубоглазый урус мне подойдет, – разобрал я его речь, обращенную к продавцу. Из-за влияния Османов на народы Магриба в арабском языке было немало турецких слов. – Знает бочарное дело, выглядит крепким и смышленным.
С англичанами, Дэвидом и Беном, я познакомился на третий или четвертый день пребывания в Сале. История их такова: оба были моряками на невольничьем судне, но с полгода назад, за какие-то провинности капитан высадил их на диком берегу Гвинейского залива. Построив лодку и оснастив ее холщовым парусом, они на свой страх и риск вышли в море. Кончилось плавание, не успев начаться – в тот же день бедолаги нарвались на магрибских пиратов и оказались, как и я, в Сале.
Дэвид, трудившийся в лавке соседнего еврея-винодела, со своими высокими скулами, узкой линией губ и глубоко запавшими темными глазами походил на настоящего разбойника. Как-то в шутку попытался подмять меня под себя, но я скоро уложил его на обе лопатки. Попробовал бороться на руках, но и тут у него ничего не вышло. Проигрывать англичанин не любил, не то, что мой покойный приятель Сенька-болдырь. Я видел, как недовольно поблескивали его глаза после каждой схватки. Но надо отдать ему должное, хмурился и переживал он из-за этого недолго.
Бен был высок, нескладен, имел вздернутый нос. Силы свои он прилагал у местного араба, парусных дел мастера. Лица и того, и другого я отобразил в тетрадке, которую завел развлечения ради.
– Да ты, смотрю, малевать мастер! – хлопнул меня по плечу Дэйв, увидев свой портрет. – Похож я тут, один в один!
Речь о побеге зашла через месяц после нашего знакомства. Выяснилось, что каждый готов рискнуть. Сарацинский плен, порешили мы, должен остаться в прошлом.
– В подвале винодела смастерим складную лодку, вынесем ее по частям за ворота и под покровом темноты выйдем в море, – говорил Дэвид. – Невдалеке от берега проходит Канарское течение, с ним и поплывем на юг. На Канарские острова заходить нельзя, Испания снова воюет с Англией. Поэтому проследуем мимо, все свои надежды возложим на встречу с торговым или военным английским кораблем.
– Сколько брать с собой воды? – спросил я. – Вам виднее, мореходы.
– Думаю, хватит большого бурдюка на всех, каждый прихватит с собой еще и немного хлеба. Перегружать лодку нельзя.
Заготовки для киля, банок, шпангоутов, весел и небольшой мачты в бондарной мастерской имелись в достатке. С парусом и обертыванием складного суденышка вощеной парусиной также не должно было возникнуть трудностей. В этом вопросе Бен был нам в помощь.
Сказано-сделано. День за днем мы готовили нашу спасительную лодку, загодя проделывая в деревянных частях отверстия для ее последующей сборки. У Бена имелось разрешение доставлять паруса на ослике к стоянкам кораблей, поэтому готовые части вывозил за ворота и прятал поближе к побережью именно он. В последние дни нам пришлось ускорить подготовку к побегу. Неожиданно обнаружилось, что торговые дела пошатнулись как у еврея-винодела, так и у моего Абдельхалека. Сводя концы с концами, те легко могли продать нас на галеры, а этой постылой участи не желал никто из нас. Сделки с местными корсарами могли состояться в любой момент. Ближе к вечеру Бен встретился со стражником Махмудом, объяснив ему, что кроме парусины капитан отплывающего галеаса затребовал пустой бочонок и бурдюк вина.