Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 8)
– Сизого дам… Вон того, с чёрным клювом, Черныш зовут – тоже дам. Ещё Пёстрого, Варяга, Полкана и Попугая…
– Надо восемь птиц, Григорий, два месяца плыть…– заметил купец.
– Ну, ладно, – Гришка вздохнул и с тоской добавил, – бери, коль так, самых лучших, – Попа пёстрокрылого и ещё Агафона…
Прошло четыре недели с тех пор, как корабли Ивана Данилыча отплыли из Великого.
На морском просторе, средь холодной стихии душе его сиротливо стало, худо, одиноко. Вся надежда на паруса и струги, да еще на милость Божью. Тревожно дни проходили, тягостно, часто не спалось купцу. Бывало, вставал ночью, пробирался между спящими на нос корабля, ставил складень перед собой и молился, и шептал, и поклоны клал. А за спиной – сопение, храп, и Варяжское море шумело, баюкало…
После таких ночей он хмурился, с мореводцами19* до полудня не разговаривал. А в дождливое ненастье, в бурю начинал корить себя за стремную затею. Тогда не таился он, а, наперекор молниям, с остальными, голосил отчаянно Святителю Николаю20*…
Мольба его была услышана, провидение смилостивилось над ними – погода стала ясная. Запели тогда гребцы совсем не духовные, а буйные корчемные песни. Данилыч же продолжал тревожиться, каждый всплеск волны примечал. И как-то на закате углядел черные ушкуи вдали, похожие на разбойничьи… Так и не понял он, кто прошел стороной, но решил не испытывать милость небесную, запретил народу лиховать раньше времени. С тех пор «Святый Боже!..» – пели на просторе, «Святый крепки!..» – жарко становилось.
Нынче пришло время выпустить четвертого голубя из Гришкиной клетки. Данилыч с утра ждал появления немецкого берега.
С ночи на море стоял плотный туман. На рассвете из-за него не то что земли, но и стругов, плывущих рядом, не было видно. Куда ни глянь – всюду белое марево. Вода стояла, как в пруду. Слышалось, скрипят снасти ближнего судна. Люди, пробудившись, не спешили вылезать из под тулупов на утреннюю зябкость, а перешёптывались, лёжа на тюфяках. Один корабельный привстал, перегнулся через борт и стал умываться. «Эх! Студёная, как из колодца, жаль пить нельзя!» – заохал он, когда плеснул водицы на лицо и шею. «Чего кричишь!» – зашипели на него. «А, чо? Тута никого нет… Э-ге-ге!» – закричал он во всё горло. Из тумана отозвались свои. Мужики стали перекрикиваться, но Данилыч осадил их:
– Тихо вы, шальные!
Крикуны примолкли, стали прислушиваться. Вдали, едва слышно, пронзительной медью звенел колокол.
– Неметчина отзывается, Любек!
Прислушиваясь к звону божницы, купец различил и далёкий шелест прибоя. Люди заволновались, загомонили, начали выползать с тёплых лежаков, ставить вёсла. Иван Данилыч достал из клетки голубя, погладил его над розовым клювом, всматриваясь в белую пелену. От берега повеял ветер, через прогалы в тумане глянуло смурное небо.
«Р-р-р-аз!» – хором ухали гребущие, их сила подталкивала к берегу тяжёлый струг. Уключины дружно скрипели, а мужик, заводящий остальных, между гребками горланил: «Ничего, браточки, как берег увидим, квашенной капуски перекусим… И ещё р-р-р-аз!» Судно набрало ход. Впереди показались серые очертания скал. Стаи белых чаек носились над вершинами, дергали рыбу у самой воды. Ещё далеко, может быть целый час плыть.
– Вот и земля, – вздохнул купец и поднял руку вверх. «Суши!» – скомандовал заводила. Струги ощетинились мокрыми вёслами, продолжая ход. Иван Данилыч вынул голубка из-за пазухи, перекрестился и подбросил его к небу. Птица от долгого сидения в клетке растерянно затрепетала, стала падать, оказалась у самых волн, но, чиркнув перьями по глади, шумно забилась, с усилием стала подниматься ввысь, и, миновав вершины мачт, распласталась в воздухе, запарив над родными кораблями. А, пройдя прощальный круг, повернула в сторону видневшейся земли, прямо на звук колокола и вскоре затерялась среди береговых птиц. Иван Данилыч выдохнул с облегчением: «Четвертый ушел, слава Христу!»
* * *
В Новгороде, у себя дома, купец, впервые поглядев на чертежи Стёпки-немца, понял – ни в жизнь ему не выучить всего, что тут нарисовано. Где причалить за морем их кораблю, запомнить было просто. Извилистая линия берега так и стояла у него перед глазами. Но как найти тех купцов, что зерном в Любеке торгуют?
Стёпка предупреждал его: «Ты Иван Данилыч к немцам не ходи, а у жида зерно покупай. Иудею все равно с кем торговать, а латинянин может заупрямиться. Папу Римского послушает и о тебе церковным доложит, тогда беды не оберёшься… Вот тебе берестянка, по ней доберешься до мельницы жидовской. Отправляйся лучше ночью, чтобы тебя стража не задержала. Ведь ни языка, ни обычаев местных ты не знаешь…».
Иван Данилыч все плавание глядел на чертёж Любека, но так и не смог затвердить его как следует. Начертаны улочки Степкой убористо, крестики плюгавые и стрелочки на них крошечные. Тьма-тьмущая намельчено всего. Весь план будто не человек чертил, а тараканы облазили. Хотя и просил Амтлихштейн сжечь все берестёнки, которые он дал, но купец всё же самую важную сохранил. Этим утром он вновь достал на свет коричневый клочок, и стал изучать, пока не причалили.
«Ага, вот Собор ихний», – думал он, водя тонкой щепкой по пути своего будущего следования. Острие щепки минуло большой крест. «…Вот, посадник тут живёт любекский.… А это ещё что он тут накалякал?!» – досадовал Данилыч на непонятные закорючки. – А-а,– вспомнил он, – ратуша. По-немецки написал. Для себя что ли?!.. Ну, а вот этот домик бедовый, он обозначил точно для себя…». На рисунке был изображён корявый квадратик с треугольной крышей, а выше жирно выведено «таверна», и нарисован кувшин с пеной.
При свете дня линии на листочке были хорошо видны, но что делать в пути ночью? Иван Данилыч поднял голову и сощурил глаза, глядя на туманный немецкий берег, будто пытаясь разглядеть звонницу, ратушу и всё нарисованное. «Может взять с собой напильник с кремнием, да светоч, подсветить, если что?» И он, спрятав листок, с волнением стал смотреть вперёд. Что случится там, в темноте, неизвестно……
* * *
Ночью над Любеком распогодилось, небо рассветилось крупными звездами и вышла тяжелая Луна. Над крышами гудел промозглый весенний ветер, не проникая в узкие улицы. Внизу же, у самой земли, застыла дневная затхлость. Купец, прислонившись к кирпичной стене дома, и приподнимаясь на цыпочки, пытался вдохнуть холодной свежести. Он ждал, прислушиваясь к шуму возле той самой немецкой таверны.
Узкая улочка в два шага шириной едва могла пропустить всадника. Проскочить шумливый народ незамеченным не получалось. Купец нетерпеливо переминался с ноги на ногу, прислушивался к пьяным голосам. «Не пора ли вам расходиться, гости дорогие?! – с досадой думалось ему. – Вроде начинают утихать… нет, опять забубнили…».
Из уличной глубины, как из колодца, ясно виднелись звёзды. Купец, от нечего делать, стал любоваться ими. Это величественное зрелище разбудило сладкую тоску в его груди. Захотелось полететь, окунуться в просторную глубину, оказаться подальше от чёрных крыш и пьяных голосов, но, когда он распрямился, думая о полёте, полный кошель гривен, висевший на шее, напомнил о деле. Высоко, среди мрака, не зная суеты, беззвучно летела звезда, совсем крохотная. У купца заслезились глаза, так старательно он пытался разглядеть её. «Господи, – сраженный спокойствием небесной дали, прошептал он, – Господи, какая красота…». Опомнившись, он перекрестился. Ему показалось, что он прикоснулся к чему-то тайному своим грешным умом.
Среди пьяного гомона послышалась бабья ругань. Иван Данилыч порадовался: «Значит скоро разойдутся…». И, правда, удаляясь, голоса стихали, но один, басовито напевая песню, шёл и в его сторону. Купец сильнее вжался в стену спиной, скрываясь в тени. Донёсся звон – это идущий уронил что-то на землю, выругался, и вновь запел. Он совсем близко подошёл к месту, где хоронился купец. Искорка же в небе, продолжая свой путь по небосводу, улетела за крыши. Купец напоследок попытался ухватить её краем глаза, но тёмный очерт чужака неожиданно загородил проход.
– Ты зачем тут стоишь? – воскликнул немец и выхватил меч. Данилыч не понял басурманских слов, но оружие явно выдавало его намерения. – Я знаю, меня ждёшь, вор!
Иван Данилыч ринулся вперед, отпихнул противника в сторону, и побежал вниз по улице. Пьяный запоздало рубанул воздух, и грозно ругаясь, потопал следом.
«По башке, что ли его вдарить? И в канаву…», – мелькнуло у Ивана Данилыча с отчаяния, но кошелёк со всеми артельными деньгами, удержал от драки. Враг не отставал, а казалось трезвел, с каждым поворотом прибавляя ходу.
Купец, не в силах больше бежать, повернул за угол, задыхаясь, притаился и вытянул нож из голенища. «Вот нехристь! До смертоубийства доведёт!» – чуть не плача шепнул он себе под нос… И услышал, как злодей грохнулся о землю, не дойдя трёх шагов до него. Кто-то дал ему подножку и крепко врезал, оглушив. Не решаясь выглянуть, купец затаил дыхание, ему стало жутко: «Кто там ещё?» А неизвестный человек стоял рядом, за углом, так же тяжело дыша, но, сдерживаясь, чтобы лучше прислушаться к звукам вокруг. Потом он неспешно отволок оглушенное тело с дороги, отряхнул ладони, и опять остановился. На нём странно позвякивала одежда. Иван Данилыч понял – незнакомец одет в байдан21*. «Тоже ратный», – безысходно заключил он. Ещё был слышен скрип кожи сапог. «Значит с достатком, не босоногий тать22*…»