Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 7)
Забормотал непристойные вещи, памятуя, что отец Агафон слабо разумеет по-русски. Люди затихли, ожидая, чем закончится дело. Кто-то похихикивал. Но многие на этот раз жалели черноризца, молчавшего перед охальником. И так долго могло бы продолжаться, если бы мужичонка не приблизился к отцу Агафону и не сказал пакость против Иисуса Христа. Агафон встал во весь рост и схватил за шиворот бобыля. Черноризец был на голову выше и телом крупнее обидчика. Оглянулся по сторонам и убедившись, что все его слышат, сказал громко: «Ежели нехристь мне слово отвратное скажет – я прощу! Ежели Богу скажет, – и он поднял два пальца вверх, – Бог простит! Но, если нехристь скажет отвратное о Боге, – накажу». И отец Агафон размахнулся и ляпнул насмешника по уху. Бобыль отлетел и затих, отираясь. Ему говорили что-то, но он молча уполз с глаз долой, поняв, что во второй раз против громового удара не устоять.
В полной тишине отец Агафон сел на место. Деревенские мальчишки расселись подле него, как возле родного. Проповедник заулыбался, и заулыбались все вокруг. Теперь он не казался чужим. Теперь он в своей чёрной рясе, будто гора, высился вокруг своих деток, и даже свет от лучин, казалось, освещал только его одного.
Рано утром отец Агафон ушёл. Но всадник, посланный от старосты деревни, догнал его в лесу и передал просьбу от жителей остаться. Отец Агафон неожиданно для себя прослезился и, обняв посланца, согласился, сказав: «Я сеял, теперь пора растить…». Так и стал отец Агафон священником в деревне, где чуть не умер бедный Гришка-скоморох.
* * *
Гришка проспал почти до вечера другого дня. Ему настолько полегчало, что к вечерней трапезе он вышел сам. Люди даже ахнули от удивления, увидев его на пороге. Скоморох много не ел, помакал в молоко хлебушек, и всё. Зато часто спрашивал, приедет ли батюшка снова. И отец Агафон стал приезжать к Гришке почти каждый день, читать Святую книгу. А когда были прочитаны все Псалмы, Отец Агафон перешёл к Святому Писанию.
Прослышав об исцеляющих чтениях, к ним стал собираться народ со всех ближних деревень, и крещёный и некрещёный. В избу приходили и стар и млад. Хозяева дома стали роптать, и Гришку перевезли жить в крестильный дом при церкви. Там снова продолжились вечерние чтения, и вскоре в округе не было некрещёных людей. Вместе со всеми покрестился и Гришка. Он уже встал на ноги и работал при храме по хозяйству. Там, у отца Агафона, научился читать и писать. И не только по-русски, но и по-гречески и по-латыни. Даже собственноручно, с благословения, переписал на бересту весь Псалтырь…
Но прошло время, и душа скоморошья вновь затосковала по вольной жизни. Как-то, собравшись с вечера, он ушёл поутру искать свой балаган. Перекрестив на дорожку, отец Агафон сказал: «Много о Христе услышишь разного, и не только от люда простого, но и от попов. Всё равно люби их и прощай. Сам же молись и причащайся…» Но скоморох к этим словам не прислушался…
Помотался Гришка по свету, в поисках своих, изрядно. Нашёл в лесу только телегу их, давно поросшую травой, да разбитые гусли рядом в ручье. Что произошло там, он не знал. Поплакал, поплакал над горемычными друзьями, а сам пошёл блуждать в поисках пристанища. В деревню же ту, так воротиться и не довелось. Каждый год собирался, да всё как-то не получалось. И батюшку такого, как отец Агафон, он более не встретил. То священник лицом не нравился, то голосом, то поступками. «Нет в них святости, нет духа, не чувствую я… Вот если бы отец Агафон в той церкви служил, тогда бы я к нему ходил… Сподоблюсь как-нибудь и вернусь обратно. Там за всё время и отмолюсь, и причащусь. Может, и Новый Завет переписать возьмусь…», – говорил он часто своей любимой вдовушке. И утром, когда они сидели на лавочке на берегу Волхова, тоже сказал.
А на реке стояли струги Гришкиного хозяина. Скоморох, глядя на них, мечтательно произнёс: «Вот вернуться они, и я к отцу Агафону пойду…» Прелестная вдовушка уже перестала обращать внимания на эту присказку, а преспокойно хрустела орешками из мешочка, лежавшего на коленях.
От кораблей доносились крики мужиков, ставящих паруса. Скрипели снасти. Наконец, первое судно, самое малое, вышло на середину Волхова и, сразу подхваченное ветром, заскользило вперёд, будто невесомое. Два других тяжёлых струга двинулись на вёслах следом, от них доносилось басистое: «Ух!». Но и они вскоре лениво набирая ход, выплыли на стрежень.
Гришка дивясь открыл рот. Рядом останавливались новгородцы, с восторгом смотрели на белоснежные паруса первых в этом году кораблей.
«Это кто же такой смелый-то? Рановато ещё для судоходства…»
«Мирошкин, купец, со своей братвой в путь-дорожку двинул. Дочку замуж выдаёт, деньгу поехал зарабатывать…».
«Это куда же он, порозний-то?»
«А чёрт его знает. Ты сам его спроси, он и тебе не скажет…»
У Гришки от этого разговора блаженная улыбка исчезла с лица. Вдовушка, заметив перемену, лукаво спросила, стараясь поддеть:
– Гриш, а Гриш, чагой-то тебя, не взяли что ли?
Гришка заёрзал на скамье и, не удержавшись, ответил шёпотом, склонившись прямо к её уху:
– Я, Дарьюшка, теперь при Иване Даниловиче тайный поверенный.
Молодая хихикнула и опять спросила:
– Какую же тайну он тебе доверил?
– А вот такую… Нельзя мне говорить!
– Брешешь, как всегда, – махнула она пухлой ручкой и преспокойно продолжала щелкать орехи, глядя на реку. Но глаза её лукаво стреляли в его сторону. А Гришка терпел, терпел и, снова зашептал, уже со злостью:
– Я говорю тебе, что тайна это, нельзя мне говорить.
– Брешешь! – бросила она снова и стряхнула шелуху с подола юбки.
– У-у, баба! – взвыл Гришка и даже встал, а потом опять сел. – Ну, не можно мне тебе говорить. Я Данилычу слово дал…
– Ну и не говори, я тебе тоже теперь ничего говорить не буду! – и она повернулась к нему спиной. Гришка уже хотел всё рассказать, чтобы перед бабой похвастаться, но удержался, вспомнив, как Иван Данилович с ним беседу вёл. А произошло это вечером того же дня, когда купец к Степке-немцу заходил.
* * *
Уставший Иван Данилович шёл вечером с пристани домой. Но не прямым путём, а опять мимо Митяева дома. Он искал Гришку и, проходя вдоль забора, услышал плач, а вскоре увидел и вдовушку. Она стояла с крынкой воды и чуть не рыдая, обращаясь внутрь сарая:
– Гриш, а Гриш, ну не плачь, миленький, ну, не плачь…
– Не могу я, Дарьюшка, не могу… – заливался слезами Гришка. Иван Данилович перегнулся через забор и спросил:
– Чой-то с ним?
– Мишка, воевода Новгородский, морду набил, вот чего! – резко ответила вдовушка.
– За что же?
– А за то… – донёсся хриплый голос самого Гришки. – За то, чтобы я со своими выдумками к нему не лез. Я что хочу… – послышалось, как Гришка, пытается выбраться из дровяных залежей. – Я что, хочу для себя, что ли выгоду какую поиметь?! Или ещё, может, какую-нибудь корысть задумал?! – Он выкарабкался на воздух, показав распухшую рожу с синяками. – Я же ему свой способ показывал, как супротив рати конной устоять можно. Ты сам, Данилыч, глянь, каково придумано!
Скоморох встал на деревянный чурбак, на котором кололи дрова, стянул с крыши оглоблю, заточенную на одном конце. Купец смотрел на выдумку внимательно, иногда хмыкая во время Гришкиного объяснения, потом промолвил чинно:
– Ты зря поспешил, Григорий. Люди они такие – пока их не коснётся, о тебе и не вспомнят. С немцами сейчас у нас мир записан, вот и кажется им, что ты чудишь… Обожди немного! Не возникай со своими мыслями. А вот, когда немец пойдёт на Новгород, увидишь, они сами к тебе прибегут, от страха будут трястись, только спаси. Дорога ложка к обеду…
– Верно, Данилыч! – Гришка открыл рот, дивясь, отчего это ему самому в голову не приходило. Купец же для большей значимости поднял палец и ещё раз произнёс:
– Дорога ложка к обеду. Но я к тебе, Григорий Карпыч, вот зачем пришёл. Посоветоваться хочу…
Гришка обмяк и смотрел мудрому купцу в рот. Григорием Карпычем его никто никогда не величал, да он и сам забыл, как его по-отчеству. А Карпыч – это Гришке пришлось по нраву. Теперь он готов был как угодно услужить купцу… А тот взял по-дружески его под руку и вывел за забор. Чтобы ни вдовушка, ни какое другое ухо не услышало разговора.
Купец был хитрый и осторожный. Когда чего-либо затевал промашки не делал, с размахом вершил, с дальним прицелом. Вот и надумал он Григория к своей затее привлечь:
– …Плавание наше корчемное может плачевно закончится, – певуче начал он. – Варяжское море18* неспокойно: да и в наших землях, пока до Ладоги дойдём, всё что угодно может приключиться… Хорошо, если в полон возьмут и не убьют. Вот на этот случай я хочу твоих голубей с собой взять, чтобы каждую неделю их тебе присылать: мол, всё нормально, плывём. А если вдруг голубь не прилетит, так ты тревогу бей. В артель нашу иди, пусть выручают, выкупают. Я им, до поры до времени, говорить не хочу. Артельные, сам знаешь, поднимутся и будут вынюхивать, куда поехал, с кем торговал. А если узнают, что без их ведома, да ещё корчемничать пошёл, и вовсе выкупать не будут. Так что ты, Григорий, – рот на замок и голубей жди, вон они у тебя как песни поют… Может быть, они мне жизнь спасут. Во, как бывает!
Они остановились за забором и стали смотреть на большую клеть, водруженную на крышу сарая. Солнце сквозь прутья светило в глаза, грудастые птицы, курлыкая, важно расхаживали в его лучах. Гришка вздохнул и, понимая, что отказать не в силах, произнёс: