Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 6)
– Ты, Данилыч, скажи нам, непутёвым, кем быть, мы тем и будем, только возьми. Глянь на нас, изголодались. Неделю назад даже собаку съели…
Купец остановился и, оборотившись к ним, говорит:
– Живодёры, как не стыдно.
Мужики головы виновато повесили, оправдываясь:
– Нужда, Данилыч, нужда…
– Ну да, ладно, сколько вас всего-то?
– Семеро нас и Гришка, в том доме дрова рубит, сейчас позовем…
– Не надо… Завтра после заутрени, ко мне во двор на перепись. А этот Гришка ваш, я слыхал, грамотный?
– Грамотей, точно! Как к нам прибился, и не знаем. Говорит, скоморохом был, да служивые люди с монахами охоту отбили штукарить16*. Чудной он у нас…
Иван Данилович постоял, подумал и опять спросил:
– А голуби вон те, – он показал на голубятню, видневшуюся на крыше сарая. – Его, что ли?
– Его.
– Вы, мужики, вот что, приходите завтра. А с Гришкой этим я отдельно поговорю, грамотные мне нужны.
И пошёл дальше, всем видом показывая, что разговор окончен. Мужики радостно меж собой забалаболили, но Иван Данилович их не слышал. Он спешил на пристань, собирать людей для подготовки к отплытию…
Бывший артельный работник братьев Митяев Гришка был человек битый, но весёлый. Может, поэтому и пригрела его у себя молодая вдовушка Дарья. «Полюбила придурка скомороха!» – бурчали с завистью артельные подельщики. Правда в этих словах была…
От старого скоморошьего занятия у Гришки осталось многое. Любил он людей смешить, может, и сам того не понимая. То шапку оденет как-нибудь наискосок – смотреть без смеха невозможно. То с мальчишками во дворе возится, возится – и построит какую-нибудь мельницу с крыльями, «для полёта». И сколько он не артельничал с мужиками, всё равно своим среди них не стал. А когда те собаку поймали и на берегу Волхова костёр развели, чтобы её съесть, он один за животинушку, вступился.
– Уйди, придурок! – говорят. Он вдруг расплакался, слыша, как скулит бедная. Стал гладить дворняжку по голове, причитать:
– Люди вы или не люди? Посмотрите, какие у неё глаза жалостливые! Отпустите! Ну, отпустите, мужички!
– Уйди, придурок. Съедим, тогда отпустим! – отвечали мужики, запихивая выгнувшегося от боли пса в мешок, держа его грубо за шкирку, будто кошку.
– Ох, ты, Божешь мой, беда-то какая, – причитал Гришка, семеня позади.
– Уйди! Сам есть не будешь, дай другим. Уйди!…
Гришка жалел божью тварь. Тем более, что приметил он этого пёсика ещё зимой. Сидел тот худенький, в поле, на февральском ветру, прямо на голом насте. Лапки грязные, глаза печальные. Гришка ещё подумал, у пёсика, как и у него самого, зубы на морозе ноют. Он кинул ему кусочек хлеба, но тот есть не стал, продолжая смотреть на доброго человека. И вот, теперь этого бедненького пёсика несут на съедение.
– Если сейчас не отстанешь, в глаз дадим! – рычали, огрызаясь на Гришку мужики, предвкушая закуску.
Вечером у вдовушки на печке Гришка вновь пустил слезу, вспоминая съеденного пёсика. Даже баба его вместе с ним всхлипнула.
– Они ведь, как и я, тоже – люди крещёные, а какие поступки совершают. Нет, как не ходил в храм, так, наверное, и не сподоблюсь никогда, – рассуждал он. – Как представлю, что рядом со мной эти молиться станут, а у них изо рта собачатиной пахнет. Нет, не могу…
– Так еретиком и помрёшь, не причастившись, – укоряла его вдовушка. – Бог-то тут причём, если они – грешники! – Она привстала с печи и, посмотрев в угол, где висели иконы, перекрестилась. – Прости, Господи…
– Да и к кому я там пойду со своим душевным сумневательством? – не унимался еретик. – Не-ет, я ещё не встретил такого батюшку, у которого причаститься можно…
Деревня из которой был Гришка родом стояла далеко от городов. Возле самой Литовской границы. Оттого крещение в ту пору до них не дошло. После очередного набега чуди произошел страшный пожар. Стало деревенским совсем невмоготу от горя. И ушли они всем скопом со скарбом и детишками подальше от пепелищ. Принялись по земле колесить и скоморошить для прокорма. С ними был и Гришка, тогда ещё совсем малой.
Исколесили они по Руси своим хором все дороги и земли. Научился он за это время всяким премудростям – и на гуслях играть, и в дудки-свирели дудеть, маски вырезать из дерева, свистульки лепить, штукарства премудрые показывать. Воробья на ладонь положит, в кулак сожмет, дунет, раскроет, а там – ничего. Вот народ дивится-то… Мог через голову кувырнуться и опять на ноги встать, мог изо рта огонь с дымом выпустить, люд со страху разбегался; мог верёвку так заплести, ни один хитрец не расплетёт, а он, чуть дёрнул – она и освободилась. А рассказов и басен знал всяких – немыслимо. Сколько песен с частушками – не счесть. Слово любое скажи, он с него начнёт и оборотец затейливый выдаст. В общем, чудачил по Руси вволю, но как-то в одном селении, на Масленицу, случилась беда…
В тот раз они, как бывало, верёвку между столбов натянули, и Гришка по ней ходил на радость народу. Но верёвка старая была и… лопнула, когда он на ней кувыркнулся. Отшиб себе Гришка всё нутро. На руках отнесли его в дом. Упал он не головой вроде, руки и ноги целы, а встанет – внутри вдруг что-то сильно заболит – стоять на ногах невмочь, кровь изо рта льётся. Друзья обождали немного, думая, может, придёт в себя, но, видя, дело серьёзное, оставили хворого, и укатили дальше. Наказали, побыстрее на ноги вставать и догонять их.
Но с каждым днём Гришка хирел на глазах. И есть уже не хотел, худой весь стал. В деревне люди говорили, отходит скоморох, и недели не проживёт. Округа эта была крещеная, староста поехал за священником в соседнее село, где стояла свежесрубленная церковь. Батюшка не заставил себя ждать, приехал в этот же день…
Гришка лежал при свете лучины, отвернувшись к стене, и стонал. Рядом сидела старушка. Она, не в силах видеть как страдает больной, причитала вполголоса:
– Батюшки, батюшки. Смилуйся, Господь… Может, водички студёной? – вновь не выдержав, наклонилась к Гришке.
– У-у-у! – простонал в ответ скоморох. – Уйди, не могу я… уйди… больно мне…
Старушка жалостливо вздохнула, и вскоре на радость ей послышался стук в дверь. Вошли люди. От их появления пламя лучины заколебалось, чей-то незнакомый голос прошептал: «Ну, как он?» «Плох, батюшка. Ой, плох», – ответила старуха. Гришка не поворачивался к ним, но к голосу прислушался. В затхлом воздухе повеяло свежим морозцем со сладким духом ладана. Хоть Гришка и не любил запах ладана, он ему казался тяжёлым, но на сей раз, будто боль стала тише от приятного дуновения, а может, любопытство взяло. И он нашёл силы повернуться лицом к пришедшему человеку. А батюшка уже выпроводил всех и остался один.
В темноте видно было одно лицо священника. Он склонился над Святой книгой, листал, искал нужное. Скомороху показалось, незнакомец забыл о нём, так увлеченно он вглядывался в буквы. Останавливался подолгу, читал, поглаживая чёрную бороду, суровые глаза добрели… И Гришке стало уютно рядом со спокойным, чинным человеком. Он забыл про боль в груди и начал дремать. Вдруг батюшка спросил:
– Крещен ли ты, сын мой?
Григорий не был крещёным, но батюшку это совсем не смутило, и он продолжал листать свою книгу. Гришка же заволновался, опасаясь, что сейчас будут приставать к нему с крещением. Боль, притихшая было, опять стала усиливаться. Но священник негромко промолвил:
– Ты полежи, сын мой, а я тебе почитаю. Может быть, легче станет… А если сможешь, то и засни…
Найдя нужное место, он бережно расправил могучей ладонью листы книги, и, отхлебнув из ковша, начал читать, будто рассказывать сказку. Вот так же, в детстве рассказывали Гришке на ночь сказку. Он слушал, и видения кружили под тёмным потолком вместе с дымом лучины…
«… Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы.
Перьями своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен;
Щит и ограждение – истина Его.
Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём,
Язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…» 17*
Гришка поджал ноги и прикрыл глаза. Ему представилось, что он, совсем крохотный свернулся калачиком под тёплым крылом огромного голубя и белые перья ласково прижались к его лицу. А вокруг, в темноте, бушуют завывают колючие метели, а ему всё нипочём… и он заснул…
* * *
Священника звали отец Агафон. Был он греком, приехавшим ещё совсем молодым на Русь нести Слово Божье. Вначале ему было трудно среди чужих. Языка он толком не знал и в проповедях оттого часто попадал впросак.
Во многих глухих деревнях люди не любили черноризцев. Злые шутники, смекая, что человек не всё понимает по-русски, говорили иногда ласковым голосом, а на самом деле мололи всякие пакости. Отец Агафон улыбался, не зная, что его чистят последними словами, а за спиной, фигу держат. Но прошло время, и стал он говорить не хуже любого русского. А попав снова в деревню, где его когда-то срамили, повстречался со старым обидчиком. Тот, припомнив отца Агафона, решил опять пошутить…
Произошло это при многих жителях деревни, вечером, на посиделках. Шутник был самым бойким, – росточком мал, бородёнкой редок, но востёр. Жил бобылём и у баб вдовьих пользовался особым расположением. Никто из мужиков ему не перечил, потому что драчлив был бобыль.
Люди собрались послушать черноризца. Отец Агафон степенно достал Священное Писание, положил его перед собой, стал рассказывать о Иисусе Христе, о рае и аде, который ждет грешников. И так складно у него получалось в этот раз, что он и сам порадовался. Но в проповедь неожиданно встрял деревенский шутник. Вначале он задавал колкие вопросы. Потом распоясался, начал насмехаться над чёрной рясой отца Агафона, над заплатками, которые пестрели на его одеянии. «И где же Бог-то твой? Чего же Он тебе новую одёжу не выдаст…»