Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 5)
– Эй, мужики, здорово. Чего мастерите? Голубятню опять! – приветствовал он сидевших. Один из них хотел по обычаю подскочить к нему со своим вопросом, но Данилыч, будучи не в духе, махнул рукой: «Сиди на месте, мил человек, пока нет работы». Сам же подумал: «Пооборвались митяевы работнички, жалко смотреть…».
Мужики всё равно повставали, сняли шапки. «Здорово, Данилыч!» – а купец стучал сапогами прочь по настилу. Мужики, кряхтя, расселись обратно по местам, да продолжили тачать длинные жерди, соря белыми стружками. Помолчали. Один не выдержал, глянув купцу вслед, сказал,:
– Утёр он всё-таки нос Митяям…
Остальные с пониманием закивали головами:
– Утёр, утёр. Точно, утёр…
– Под Богом ходит, а если бы не ходил, так не утёр бы.
– Это точно, – закивали опять.
– Ну, хватит балаболить, давай, Гришка, показывай, как это будет…
Самый худой, с большим носом и зелёными глазами, встал, отряхнул рваные порты, поплевал на руки и, взяв небольшой колышек, стал вбивать его молотком в отверстие на конце жерди.
– Ты не молчи, объясняй нам, непутёвым.
– Во-во объясняй непутёвым. Ты-то путёвый у нас…
Мужики засмеялись, захлопали Гришку по дохлой спине, а тот, не обращая внимания на насмешки, вытер нос и, почесав бородёнку, заговорил:
– Короче… Немец на коне…
– А Гришка на козе… – сострил кто-то. Мужики загикали, но потом осадили остряка. – «Ну, хватит, хватит…»
– Немец на коне… – продолжил невозмутимо Гришка, – это пудов этак пятьдесят будет со всеми заклепками и сбруей…
– Да более ещё…
– Ну, вот… Он когда наступает, то тараном так прёт, что не удержишь, расплющит любого…
– Это точно.
– Я чего говорю… Пусть себе разгоняется, а мы встанем перед ним как есть, он и обрадуется, мол, русские дураки. А у нас прямо под рукой, на земле, травой или снегом прикрытые лежат жерди заточенные. Рыцари близко, мы эти жерди сразу все скопом поднимаем и в землю вот этим рогом упираем, – он показал на колышек. – Немец – тяжелый, отвернуть не успеет, мы ему брюхо-то и пропорем, до зада лошадиного…
– Да ну, чепуха какая-то. Ты хоть видел, как немец наступает. Его никакими палками не остановишь. Думаешь, колышек вбил и немца победил… Да не удержишь ты его, не удержишь!
– А я говорю, что удержу!
– Ну, вот сам и встанешь впереди со своей оглоблей точёной, а мы посмотрим…
– Ну и встану…
– Вот и встанешь…
Их спор прервала молодая баба, вышедшая во двор одного из домов, и, перегнувшись через забор, с норовом заговорила:
– Чего шумите, мужички? Ой, Боже ты мой, насорили-то, так и занозу можно подхватить…
– А ты, вдовушка, не ходи босая.
– Если и буду ходить, то не для тебя, косоротый… Гриш, а Гриш, зайди дрова порубить.
– Иду, Дарья…
* * *
Степка-немец обычно вставал засветло и уезжал, но сегодня его голые пятки торчали с печки из-под медвежей шубы. Он простудился. Хозяйка суетилась, готовя горячие отвары для него. Чихая, Амтлихштейн под своим тулупом произносил: «О, майн Гот! Чих, о, майн Гот!»
Стефан в Новгороде жил скромно, хотя всем болтал, что в неметчине у него дом двухэтажный, семья с двенадцатью детьми и челяди за сотню. Ему верили считая, немцев народом прижимистым. Полушку сберегая, будут не только в бедном доме жить, но всякую бурду в пищу потреблять.
Степка-немец отсылал своим из Новгорода деньги, но сам почему-то к ним не ехал. Его как-то спросили об этом, а он, будучи подвыпивши, махнул рукой и сказал: «Там плохо, еда не хорош, мёда мало…» «А как же дети Степан, не скучаешь?» «Я не знай, может быть. Дети это очень серьёзно, дети это много денек надо. Я тут, чтобы мои дети хорошо кушать, я не скучаю, я хорошо работаю для них…»
Степка приподнялся под тулупом, собираясь вот-вот чихнуть. В дверь постучали, да, не дожидаясь ответа, ввалились с морозца в избу. Это пришёл Иван Данилович. Степка застыл, прислушиваясь к разговору, и, услыхав знакомый голос, высунул мокрую растрёпанную голову: «Иван Данилович, сколько лет, сколько сим, проходи, май сейчас выйдет!»
В полдень солнце разыгралось. За окном избёнки пошла барабанить капель. Хозяйка вышла и долго не возвращалась.
– … я тебе, Иван Данилович, пятый раз говорить, поверь мне, старому корчемнику, и трёх месяцев не пройдет, как зерно на вес золота станет в Великом… – уверял купца Амтлихштейн.
– Откуда ты это знаешь, скажи на милость, друг дорогой? Ну, откудова, скажи? Я во всё поверю, прямо сейчас на корабли и в Любек. Откудова? – не отступал Иван Данилович.
– Не могу сказать…
– Ну, вот тебе здрасьте! Как же я тебе могу деньги доверить, а, может быть, и жизнь, если ты мне не доверяешь?
После этих слов немец, отхлёбывая горячий отвар, призадумался. Но не выдержав, встал и, перешагнув через лавку, пошёл к своим сундукам у стены. Шуба, накинутая на плечи, волочилась по полу. Степка бубнил по-своему, чувствовалось, ругается.
– Хорошо, коль так. Но то, что я тебе скажу, ни одни уши не должны слышать…
– Знамо дело! – Иван Данилович обрадовался, уступке корчемника. Степка покопался в сундуках и вынул на свет берестяной клочок, скрученный в трубочку, осторожно подал его гостю. Развернув бересту, Иван Данилович увидел от края до края нацарапанные мелкие закорючки, похожие на узор.
– Чой-то? – пытался прочитать купец, отодвигая и приближая клочок к глазам. Несколько раз перевернул его и так и сяк, но тайна закорючек оставалась недоступной.
– Это тайнопись, на немецком, – объяснил полушёпотом немец.
– Ха! – громко вскрикнул Иван Данилович – Тайнопись! – со смехом повторил он. – Да ещё и на немецком! Ну, убедил, брат, убедил. Я побежал продавать дом со всеми слугами…
– Зря смеешься, Иван Данилович. А написано там: быть беде в этом году на Руси. Хан Бату идёт из-за Волги, с ним более трёхсот тысяч воинов, и не на кипчаков идут, а на вас, на русских. Эту грамотку мне один Волжский немец-корчемник переслал через ушкуйников.
Иван Данилович нахмурился:
– Это Орда что ли?
– Они самые, Иван Данилович. Собираются гулять по всей земле. Может и не один год. Так что зерно скоро на юге не достанешь, за морем покупать будем. Дай-то Бог, чтобы до Новгорода не дошли бродяги…
– Дай-то Бог… – перекрестился напуганный купец – А откудова знает твой корчемник, что они не на кипчаков14* идут, а на нас?
– То я сам не знаю. Думаю, от своего человека в Орде. Папа Римский лазутчиков имеет по всему свету.
– Да-а, дела… – почесал затылок, озадаченный купец и перешёл прямо к делу, поверив немцу на слово. – Так ты говоришь, когда туда поплывём, на Ладоге15* проверять наши не будут.
– Точно, Иван Данилович. Ты мешки сеном набей, для убедительности рассыпь зерен, пару мешков настоящих сверху положи. Поверят… – беспечно махнул Степка рукой. – А вот уже, когда назад пойдешь, надо будет схитрить. Скажешь не продал ничего, скажешь латиняне заупрямились, скажешь Папа Римский православных невзлюбил, и запретил торговать с Новгородом… А на самом деле ты не у немцев зерно купишь, а у жидов. Я тебе всё напишу, да… и ещё одна малость. Ты не поленись и из мешков немецких зерно пересыпь в свои. У служивых на Ладоге глаз наметанный, немецкие мешки с клеймами враз распознают. Из чистых мешков можно спокойно в Новгороде продавать, никого не боясь… Так у нас и получится корчемство, без всяких плат и дани. Чем больше ты кораблей с собой возмёшь, тем больше и заработаем…
– Знаем, не учи. Лучше возьми бересту и подробно весь путь мой распиши… Так ты, значит, четверть прибытка хочешь? Многовато… – посмотрел он строго на Амтлихштейна, а тот будто не слышал, уплетал блины, обмазывая прежде в миске с мёдом, и запивая отваром шиповника. Иван Данилович стал ждать, когда сказанное дойдет и совесть иноземная пробудится. Немного погодя, видимо поняв, что молчание затянулось, немец хмыкнул и радостно забалаболил:
– Какой же вкусный этот мёд! Кто его только придумал! А Данилыч? Как ты думаешь, кто придумал мёд, немцы или русские? – с наивным лицом спросил Стефан.
– Пчёлы, Степ, пчёлы придумали. Ты мне зубы не заговаривай, – нахмурился купец. – Скоморох нашёлся. Я тебя спрашиваю – четверть с прибытку не многовато ли будет для тебя, лежебоки?…
Долго Иван Данилович торговался со Стефаном Амтлихштейном. Уже и хозяйка вернулась, на стол им сызнова подала. Ещё раз удалилась и опять воротилась, а они сидят и сидят. Только после полудня ушел Иван Данилович, положив в карман берестяную записку.
Проходя мимо дома братьев Митяев, он остановился возле мужиков. Те на него смотрели с недоверием, боясь, что-либо сказать, но Иван Данилович томить не стал, спросил напрямую:
– Ушкуйники есть среди вас?
Купец знал, среди работников братьев Митяев сплошь одни разбойники. На том и погорели они в своё время. Проворовались помощнички, так что купцы своё дело потеряли. Но те, кто воровал, давно из этой артели на Волгу ушли. Остались, которым лихость надоела. На вопрос Данилыча они замотали головами: «Нет, что ты, среди нас разбойников нет, все люди честные…»
– Ну, тогда для вас у меня работы нет, – отрезал купец и пошёл восвояси. Мужики, как ошпаренные, вскочили:
– Да ты что, Данилыч, погодь, мы же не в этом смысле. Ушкуйники мы все, сплошь все ушкуйники!
Купец остановился и, усмехнувшись, ответил им на это:
– Ну, ребята, воры мне тем более не нужны! Своих полон дом. – И опять дальше потопал. Мужики снова за ним кинулись: