Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 4)

– Так ведь не бьёт, не любит! – удивился отец прыщавого.

– Это у вас, у сермяжных суздальцев, так принято, у нас в Великом Новгороде другие понятия…

Так и не порешили они за столом в ту ночь ни о чем путном. К утру свекор уехал домой за свахой, матерью, сыном и другими нужными людьми, вернувшись к обеду. Не хотел он отступаться, больно невеста богата. Сели они тогда друг против друга и стали в тишине молча хрустеть всем тем, что холопы Данилыча на стол успели натаскать.

Друг на друга старались не глядеть, со смурными лицами ели. Ведь, всего день назад сидели они тут и решали о приданом и о свадьбе. Казалось, всё яснее-ясного, но тесть опять артачится…

Подьячий тихонько проскользнув из передней, где мать и дочка сидели, – их отец не допустил до разбирательства, – нагнулся к уху Данилыча и тихонько прошептал: «Готова грамота». Напротив перестали жевать, услышали. Купец встал и, приняв из-под руки свиток, передал его свёкру.

– Вот погляди, мил человек, какую рядную запись ты должен подписать со своей стороны. И я подпишу её, со своей.

Свекор почтительно принял пергамент и, развернув, стал громко вдумчиво читать, искоса поглядывая, то на своих, то строго исподлобья на противную сторону. Дочитав до места, где его сынок «…обязуется не бить и ни чем не унизить жены своей, ибо лишится всего приданого и надела…», не выдержал, и вскочил:

– Не может мой сын тебе такого слова дать. Ишь чего придумал, торговая душа. Договор писать с ним!

Его люди закивали. А свекровь, приметил Иван Данилович, лицом побледнела и змеиными глазами вперилась в него. «Видно поутру муженёк со всыпал дурака ей…», – позлорадствовал про себя Данилыч.

– Отродясь мы никаких грамот не писали. Воюем всё жизнь в дружине. И сын наш у князя служить будет…

Пошла перебранка. Чуть до оскорблений не дошло.

– Может к немцам сходишь, Данилыч, и грамоту сию заверишь, или к жидам… Ты же их породы, тоже торгуешь…

На это Иван Данилович не утерпел, хотел уже силу показать, но вовремя опомнился и тихо сказал полушёпотом:

– Не хотите, как хотите. У нас сватов каждый день – толпы. Вон, в передней ночуют вповалку.

Сказал и молча сел на скамью, сложив руки на груди. Гости притихли, понимая: старого хитреца не проймёшь ничем. Вон он сидит и честными глазами зрит. Небось, так же и немцев обманывает: «Нет денег, братцы и не будет». А у самого полный кошель гривнами набит. Вот взял и грамотку сватьям сочинил, а её не пройдешь, не объедешь. «Хочешь – подпиши и женись, не хочешь… иди отседова». В тишине кашлянул свекор, все оглянулись. А он, на Данилыча лад, так же вкрадчиво и тихо произнёс:

– Ты уж извини, мил человек, но писать мы не приучены, тут уже сказали. Мы мечом с плеча рубить привыкли, а писать не могём, ты уж не обессудь…

И вставать начал медленно, показывая, что закончил разговор. В углу тихонько охнули от такого поворота. И тут заплакал кто-то навзрыд. Жених молодой не выдержал, на краю стола хныкал, лицом в руки уткнувшись. Ему всего пятнадцать было от роду, но уже крупный откормленный был, почти гридень8*. На широкой спине, под рубашкой, так мышцы и ходили от всхлипов, будто волны. К нему подошёл отец и, взяв могучей рукой за чуб, поднял лицом к народу. Чувствовалось, тяжела голова лохматая.

– Ты что сынуля? Как так? Плакать вздумал?– растерявшись, лаского заговорил отец.

– Уйди, батяня! – ревел детина. Лицо у него распухло, губы в слюнях, слезы по щекам размазались. – Уйди, батяня, я жениться хочу…

– Так мы тебе невесту другую справим… – засмеялся отец, оборачиваясь к народу. Вокруг засмеялись душевно.

– Да-а! – взвизгнул молодец, скорчив рот от рыданий – Я на этой хочу, на Мирошкина дочери!

Он показал на Ивана Данилыча, это его так звали – Мирошкин.

– А чо на ней-то? Ты же её даже не видал… – продолжал отец, и тут остальные, с их половины, ещё сильнее захихикали.

– Ну и что! – опять взвизгнул молодец, и тихо, заговорщицки, добавил. – Зато, батяня, Олежка с Рогатицы9* видал, говорит – краса… я уж об ней мечтаю…

Иван Данилыч ухмыльнулся про себя: «Может и ничего парень-то? Полюбит, и бить не будет, а на руках носить… Да делать нечего, раз затеял такое, надо до конца доводить…» И пока он так думал, свёкор успел пошептаться со своими и повернулся к нему:

– Ты, Данилыч, извиняй, но мне со своими поговорить надобно, посоветоваться. Нам тут можно одним остаться или в другой раз приехать?

Ничего не оставалось купцу, как со скамьи встать и вместе со своим народом выйти из комнаты, уступив тестю. Выходя, в дверях встретился подьячий, спросивший тихонько: «Подслушать, Иван Данилович, или как?» Купец отмахнулся, мол, пускай, дело известное, не мешай. Прошёл в светёлку, на женскую часть. Там ожидали жена и дочка.

Тогда-то и дал Иван Данилович слабину в своём купеческом характере. В светёлке он увидел жену и заплаканную дочку. «Подслушивали», – понял он. Дочь навзрыд, охрипши, ревела:

– Батюшка, уступи ты им, любый он мне, любый. Пускай бьёт, только люблю его… И мать вторит:

– Уступи, Ванечка, уступи…

– Да где же вы повидаться-то успели? – опешил Иван Данилович, как и его свёкор.

– В марте, на Новый год, на мосту. Его мне подружки показывали. И сейчас, в окошко, ещё раз посмотрела, когда они приехали. Любый он мне батюшка.

«Черти вас дери! – подумал купец. – Вот связался-то с любовными делами». И, решив уступить, уверенно вошёл в договорную горницу. Но родственнички огорошили его своим решением…

– Значит так… – начал отец жениха. Он поднял со стола грамоту и стал водить по ней пальцем, читая про себя. – Мы ещё раз прочитали записку и согласились принять её…

У Ивана Даниловича камень с души упал. «Ну слава Богу, не надо юлить и вывёртываться. И здесь меня чутьё не подвело», – уже было порадовался он…

– Толковую ты грамоту составил, Иван Данилович, сразу видно – купец настоящий, русский писал, все, как полагается… – продолжал свёкор. Иван Данилович нахмурился: «Куда ты гнёшь? Что-то непонятно становится…».

– Мы всё, как следует, прочитали и почти со всем согласны… но все же маленькое исправленице хотим внести… Совсем плевое, можно сказать… – свёкор оглянулся по сторонам, ища поддержки у своих, те согласно закивали.

– Всё принимаем в твоей грамоте, но, Иван Данилович, посуди сам – приданого-то маловато получается, для наших-то голубков, надо тебе подкинуть маненько. Не о себе, о детях наших давай подумаем…

– Это сколько же? – встрепенулся купец.

– Сто гривен, мы знаем, для тебя пустяк будет… – и старый дружинник пододвинул пергамент к глазам Ивана Даниловича, где было жирно исправлено двадцать пять на сто. Купец даже не взглянул вниз, а вперился в свёкра напротив. Тот, не мигая, простодушно глядел на него, и Иван Данилович понял: его перехитрили, и платить, хочешь, не хочешь, придется, но от бессилия, в сердцах, всё же добавил:

– Я вам что – Садко богатый гость!.. По миру пустите со свадьбами вашими…

* * *

«Вот сродственнички-то!» – продолжал повторять купец, пока шёл на пристань. «Где таких денег взять, чтобы торговым делам не повредить, – ума не приложу. Ладно, сам виноват, – богатством расхвастался, гордыня растолстела… а хитрые люди поймали в сеточку. Хошь не хошь – плати, а то позор пред всем миром… Родственнички!..», – думал он, минуя лавки, закрытые на замки и услышал как браняться за тыном, а ругались не по-новгородски, а по-владимирски. Иван Данилович подумал со злости: «Понаприехали, бисовы дети. Гости, тоже мне. Ворьё одно!» И тут смутно что-то начал припоминать а, когда припомнил, даже остановился: «Степка-немец! Вот куда надо идти!».

Тот вор среди воров, а среди немцев – самый первый вор. Он давно предлагал деяние одно совершить, но Иван Данилович не решался, боясь быть пойманным за нарушение артельных соглашений. Но нынче особый случай, видимо, придется…

Степка-немец, а по-настоящему – Стефан Амтлихштейн, был настоящим немцем, живущим в Новгороде у одинокой хозяйки, промышляя всякими темными единоличными сделками в обход Готского10* двора.

Степку-немеца считали корчемником11*. Сам-то он, конечно, не плавал, но связи на немецкой земле, как и в Новгороде имел. Тем и жил, что лихих купцов-ушкуйников12* с мейстерами13* ворами сводил. Хорошо про него рассказывали те, кто хоть раз попробовал. Говорили: «Степка-немец не подведёт, все, как сказал, так и сбудется…».

Пришлось во второй раз поворотиться Ивану Даниловичу за это утро и пойти от реки обратно, на ту улицу, где жил Степка-немец. Прошёл рядом с домом братьев Митяев. Крышу их заваленную осмотрел. Двор неубранный. Как валялась телега на прошлой неделе разбитая, так и лежит по сей день. Ворота вместо запора рогатиной приперты, а возле сидят рабочие мужики.

Давно уже у Митяев не было никаких работ, а мужики всё равно ждут. Вдруг у купцов дела ладно повернуться, для них и прикорм найдётся. Когда Данилыч, бывалочи, проходил мимо, один из них обязательно подскакивал: «Ну как, Данилыч, нет чего-нибудь для нас? А то у Митяев голодаем давно…» «Нет пока, ребята, – ответствовал Иван Данилович, будто со всеми разговаривая, а не с одним, называя его «ребята». – У меня целый гурт своих кормить надобно». – И шел дальше.

Конечно, для двоих или троих у него местечко найтись могло бы, но он понимал, так нельзя. Или всех работников бери или никого. Потом свои же, тому, кто оторвался, житья не дадут: ни в какую артель боле не примут, могут и побить.