Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 3)
– Быстро!!! Пошел! – шепнул учитель. Тимка-вор, с веревкой в зубах, раздевшись по пояс, ловко прыгнул на мачту и пополз наверх. Дед с ребятами опустил вниз пугало, истыканное стрелами.
– Во-о! Даже в голову попали! – удивился мальчик-толмач, осматривая притороченную к кафтану шапку.
Учитель смотрел то вверх, на Тимку, то на берег.
– Быстрее давай, накинь веревку – и хватит! Сейчас перезарядят уже…
Арбалетчики наступили ногами на самострелы, тянули их к низу, вставляли жилы, вкладывали стрелы. Рыцари, вынув мечи, бегали, визжали, торопили, видя как русский закрепляет оснастку…
Почти разом вылетели стрелы, но Тимка-вор, не слезая обхватил мачту, спрятавшись за нее. Худой, проворный, хитрый. Избили стрелы дерево, но в него не попали. Тимка снова за свое – накручивает веревки, продевает петли, много успел сделать… Сбил его одиночный выстрел каленой стрелы, выпущенный благородной рукой тевтонца. Арбалет вороненый охотничий, с медной оковкой и росписью по всему прикладу, случайно оказался заряженным и торчал в седельном кармане. Тевтон поднял его одной рукой, будто брезгуя неблагородным оружием. И спустил курок неспешно, будто нехотя…
Тимка, не ожидавший удара, обернулся, бледнея. Стрелы пехотные живым опереньем свистят, а эта кованка тихо подкралась, пронзила глубоко, под самое сердца. Успел увидеть он, как тевтон, снял черного бархата рукавицы, разминая запревшие молодые пальцы, и вновь стал натягивать жилу железной ручкой-трещоткой… Поплыло перед глазами у Тимки. Тяжесть в груди потянула вниз и он, распластавшись, но держась за веревку, полетел медленно, сонно, и мягко упал на руки люду…
Немцы удивились, не услышав стука тела, но особенно раздразнил поднятый наперекосяк парус. Приготовились опять стрелять и вновь попались на ту же выдумку, что и первый раз. Все стрелы ушли в чучело. И уж совсем не ожидали они увидеть худого бородатого мужика, снова сиганувшего на мачту.
– Он бессмертный, этот русский чёрт?! – стрелки удивлённо забормотали, спешно заряжая. Опять с первого раза ни одна стрела не попала в цель. Успевал уворачиваться «русский черт», еще и смеялся. Следующий залп, более точный, сбил его вниз. Он сорвался, но, как и Тимка, увлёк за собой верёвку.
Наспех закреплённый помятый парус стал подниматься на этот раз прямо. Русские дружно ухнули, подтягивая его, а рыцари бешено заорали: «Стреляйте! Стреляйте! Стреляйте навесом, чёрт вас возьми! Огня, дайте огня, быстрее!»
Парус дрогнул под потоком свежего ветра, затрепетал и вспучился, расправляя мерзлые залежалые складки. Ветер надул его пузырем, судно дернуло с места. От этого мачта накренилась, промёрзшие за зиму доски затрещали, но выдержали. Нос корабля, наткнувшись просмоленным брюхом на лёд, раскрошил его. Струг, ломая ледянку, вышел на середину реки и подхваченный стремниной, поплыл восвояси…
* * *
Окружив мертвого Тимку люди переговаривались, глядя на его спокойное светлое лицо. Многие знали его.
В Новгороде не один год гулял мазурник. Конокрадил, на торжище татил5*. Как-то в дом самого посадника залез и с дочкой миловался. Потом долго его ловили. Грешил страшно, но провидение улыбнулось ему.
– Искупил все разом, повезло! Душа вспорхнуть не успела, как в раю оказалась, – говорили люди.
Руки грязные, в кровавых занозах сложили на груди. Старуха сидела рядом и гладила Тимку по голове: «Спаситель ты наш, горемычный! Спи спокойно. В Царствии небесном хорошо. О нас, грешных, не забывай…».
Рядом всхлипывали ребята. Их учитель умирал у деда на руках. Дышал часто, глаз не закрывал, смотрел на ребят с жалостью:
Сынки мои, не плачьте.
Дед, роняя слезы, осторожно обкладывал рану на груди ледышками:
– На кого же ты нас, бросаешь?
– Ничего, дед. Без меня послужите. Бери малого и лазучьте…
– А остальные?
– Остальные – родовитые, сами найдут службу… – хозяин замолк, сглотнув с болью и почти шепотом сказал деду. – Пусть подойдет толмач…
Мальчик сел рядом и взял учителя за холодную руку. Хотел почувствовать, как прежде сильное пожатие, но пальцы оказались слабые податливые. Он обхватил их, пытаясь согреть. Учитель едва шевелил губами:
– В моем кармане лежит резная игрушка. По ней великий князь узнает тебя. Ты деда не бросай, лазучь с ним вместе, он много расскажет, чего я не успел вам поведать. Шахматы не забывай, они – уму подспорье… Божьим провидением теперь ты на немецкой стороне главный подлаз. Раньше я был, но теперь все… Молись за меня…
– Отец, не умирай! – закричал во весь голос мальчик.
– Он жив еще! Тихо! – сказал дед и положил ладонь на шею хозяину.
Тот словно очнулся стал слепо, щупать лицо мальчика, тронул лоб, губы:
– Исполни мою волю, сынок. Меня знали под именем Сурок. Назовись ты так же. И будет у нас с тобой, как у настоящего сына с отцом – одно имя… пусть тайное, но одно. Обещаешь?
– Да…
Рука учителя сползла вниз и он застыл, упокоившись. Дед дрожа закрыл ему очи.
– Умер, ребятишки, отец наш родной. Умер, защита наша, ясный сокол… Вот как все получилось нескладно. Животом он своим от смерти нас уберег… – дед замолчал, хотел еще сказать, но не смог, комом встали слова. Он осторожно подложил шапку под голову хозяина, поднялся, и, отойдя к борту, отвернулся, со слезами глядя на небесную даль. К нему подошел мальчик-толмач…
– Возьми. – Сказал дед, вложив ему что-то в ладонь.
– Сурок! – удивленно произнес мальчик, увидев, мелкую резную свистульку на бечевке. Шерсть у зверька вырезана бережно, тонко. Острый хвост закрутился под животиком, глаза хитро щурились. Мальчик хлюпнул носом и повесил его на шею, глубоко под исподнее, к нательному кресту.
– Осиротели… Неведомо как и быть-то теперь! Неведомо… – заплакал дед и прижал мальца к себе…
Часть первая
Ларец и письма
Апрель 1237 года.
Господин Великий Новгород
Хруст иглистого льда под валенками прохожих разбудил собак. Сторожевые псы, толком не разлепив глаза, встревоженные щелчками и скрипами запоров, простужено залаяли из конца в конец.
Утреннее небо свежело, голубело. В выси застрекотали галки. Свет зарницы, наискось пронизал огороды, щербатые заборы, засветился в щелях, тронул завешанные окна. В дрожащем воздухе поднялось алое солнце.
Иван Данилович, скрипнув калиткой, выбрел на прохладную улицу. Он остановился, цыкнул на пса, и, оборотившись к небу, стал благостно глядеть на бирюзовую ширь. Глубоко вдохнул морозца, словно желая напиться, – вдруг стушевался, махнул рукой и мрачный пошагал вдоль заборов.
К нему возвратилась вчерашняя злость: «Родственнички! Вот родственнички-то нашлись… Сродственнички! – повторял он, да распалившись, не удержался и сплюнул. – Сродственнички! Нет, с таким настроением в церковь не пойду, лучше сразу на пристань…», – и развернувшись, направился в сторону Волхова.
Вступив, на скрипучие мостовые доски, остановился. Поглядел в конец улицы, где стоял дом старых соперников его, братьев Митяев. Но, даже не видя его с этого места, он знал, крыша у них завалилась, скоро на забор наляжет. «Не соперники они теперь, Митяи-то, не соперники… Совсем обнищали, даже жалко их!» Данилыч не удержался и горделиво оглянулся на свой терем, который отгрохали ему артельные три года назад.
По одному петушку любой скажет, что богатый человек там живёт. В палатах янтарных – пряниками медовыми пахнет, пакля между брёвен чистая, золотистая. В окнах не слюда, а как у богатых немцев – стекла цветные… Да, что дом! Тремя стругами, не считая пяти лодок, владеет он. Когда они на стремнину выходят, пол Новгорода на пристани глазеет. Хозяин любит на старом корабле впереди плыть, а два струга поновее, как киты ленивые, сзади тянутся. Любуется народ, дивится.
Иван Данилович на носу станет и рукой о лебединую шею корабля опирается. Так на ветру, грудью вперёд и стоит. «В облака мой лебедь смотрит! – мечтательно повторяет. – В облака!»
Но главное богатство купца – это пять дочерей. И пришло время старшую выдавать замуж. Хотелось ему, коль богат стал, дочку пристроить, как полагается. И жена со свахой оттого долго возились, всё выбирали между домов на Прусской улице, с кем породниться. Когда же сговорились с новой родней, Иван Данилович сам сватов и родителей зятя у себя принял и долго переговоры вёл.
Собирались они, как люди, – зимой свадебку справить, но что-то в новой родне не приглянулось купцу. То ли, то, что они из Суздаля родом, а отец их княжий воевода, то ли ещё какая соринка запала. Время затянулось, пошли постные дни. Свадьбу пришлось отложить. Намедни же со свёкром припозднились они. И когда совсем говорить не о чем было, новый родственничек, размякнув от сбитня6*, выдал ему всё про себя и про душу свою грешную… Стал похваляться, как жену жизни учит и дураком7* по спине охаживает, да и кулаком даёт частенько, так что искры из глаз летят. Иван Данилович слушал его, слушал и вдруг понял, что и его дочку-милочку щербатый сынок воеводский будет плёткой угощать. У него даже слёзы на глазах проступили, так жалко стало родимую. «Ведь не зря сомневался старый! – вспомнил Иван Данилович тот вечер. – Не нашенские они, как сердцем чуял…»
– Так ведь баба, Данилыч!? Ты чего!? – даже привстал свёкор от удивления, узнав причину расстройства тестя.
– Нет, дорогой мой! – отвечает ему Данилыч, – я в твои тиски дочку не дам. Опозорюсь пусть, но не дам твоему прыщавому мой цветочек топтать!