Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 2)
Дед взглянул в серые глаза. Темные точки на серой радужке. Ресницы взмокли. Малый серьезный. Смертельный грех почуял.
– Отмолим… За Отчину Бог простит… – успокоил Дед.
– Знаю, а на душе неуютно… – ответил мальчик и отвернулся, пряча горе.
Дед прикусил губу: «Чего в нем хозяин нашел? Зачем взяли сироту? Сразу видно – не боярский отпрыск. Нежели отчаянно драться, думает, рассуждает… Не получится из него настоящего подлаза … Писцом или толмачом станет, это у него пойдет, толмачем особенно…»
Другие ребята сноровистые, уверенные, скинув шапки, раскраснелись на морозе, не говорили не слова, только успевали наклоняться за стрелами. Глаза деда радуются: «Молодец, ах, хорошо резанул! Ах, хорошо, как зайца на лету!» Мальчишки от его вскриков оборачиваются, улыбаются, стали соперничать, кто метче.
Но хозяин не разделял веселости, хмуро оглядывался и вдруг, опустив лук, сказал громко: «Вот они, долгожданные!» Ребята остановились и вытянули шеи, глядя на поворот оврага.
Как привидения средь бела дня, выехала колонна рыцарей крестоносцев. Их лошади с трудом торили дорогу в глубоких сугробах, накидки мели по снегу. Выворачивая нутро захрипела медная труба.
Купцы, увидав перед собой целую рать, бросили оборону и врассыпную припустились наутек.
– Так, ребята! – сказал хозяин и закинул на спину колчан. – Этих стрелы не возьмут. Не отставать, бегом с мужиками! Авось, в лесу не догонят. Биться с такой оравой – ратники нужны, а мы – разведка…
* * *
Овраг перешел в берёзняк, сугробы обмельчали. Лошади крестоносцев, хлюпая по проталинам и разметая тяжелый весенний снег, перешли на рысь, обогнав пеших. Рыцари, нагнув головы в шлемах, словно на турнире, гнали людей между деревьев, хладнокровно ударяя копьями. Сраженные падали, ползли стонали. Их добивали ландскнехты.
Одного купца пешцы, нагнав, стали вытряхивать из богатой шубы. Тот, сумасшедше, слепо выкатил очи, обледенелые волосы от ужаса торчали дыбом. Его обшаривали, наживую срывали перстни. Окутанный паром вражьего дыхания, купец слышал хруст своих пальцев, будто не чувствуя боли, шептал: «Оставьте, дайте помереть… Потом все возьмете, потом… Дайте помолиться». Глаза застывали …
Чаща березовая поредела, впереди показался край леса. Люди высыпали на простор и с радостью увидели впереди серый мартовский лед широкой реки. Крестоносцы своей тяжестью не должны сунуться на зыбкую гладь. Но надежды на спасение рухнули, когда первый мужик, ступив с берега, тотчас провалился по пояс в полынью. Люди обернулись назад: «Вдруг отстали?..»
Из-за берез, с копьём наперевес, показался крестоносец и прибавил ходу. Народ застонал от изнеможения: «Когда же уйдут-то, Боже ж ты мой?» И вдруг кто-то закричал: «Гляньте, вон у берега струг стоит!»
Как в сказке – заснеженный, скованный тонким льдом, недалече стоял, небольшой корабль. Люди, топоча, ринулись вдоль берега к нему. Из-за борта высунулся удивлённый мужик, протирая заспанные глаза: «Эй, народ, откудова?» «Давай лестницу, балда!» – заорали ему.
* * *
«Всё, что от любви и от радости – всё от Бога», – любил говаривать новгородский купец Иван Данилович. То же самое он сказал, когда к нему впервые пришла мысль построить корабль. «Шутка ли – корабль!» – говорил он своим работным и домашним, сидя за столом с мёдом. «Все на телегах вонючих товар волокут, а мы – на корабле боярами выплываем!» – при этих словах он разводил руками, показывая будущее обилие. Вот так незатейливо и убедил купец всех своих, да и себя самого, строить корабль.
Для этого, ещё в мае прошлого года, он уехал в глухие места, в сторону от хожих троп, и разбил становище на берегу реки.
Работали лихо. Иван Данилович зычно смеялся, слушая своё эхо, нюхал стружки, осыпал ими бороду, сам скоблил доски и всё приговаривал: «Вот братья Митяи, сопернички мои, сейчас головы чешут, куда, мол, Иван Данилыч запропастился? А я им – корабль, накось-выкуси! Вот торговля-то пойдёт – весь свет повидаем, к Ивану3* молиться будем ходить!»
Но, когда корабль был почти готов, пришла весть из Новгорода об ухудшении торговых дел. Иван Данилович срочно отбыл, а сторожить-зимовать, в рядом вырытой землянке, оставил новгородского мазурника4* Тимку, тот скрывался от «служивых людей». «Посижу. А может простят?» – говорил он Данилычу, когда оставался один. Хозяин махнул рукой и уехал, оглядываясь с тоской на своё детище…
* * *
«Господь с вами, люди добрые, куда …куда… Меня же Данилыч убьёт!» – причитал Тимка, глядя как народ, пихаясь, прет на корабль. Но, увидав крестоносцев, стал помогать неуклюжим. «Вот так… скорее, браточки, сейчас… давай, давай!»
Старуху, последнею перевалившую через борт, враги едва не попали из ручного арбалета. Рыцари, осадив коней у самого края берега, сыпали стрелами. Курки щелкали. Короткие железные оперенья жужжали в воздухе, рябили разноцветно над головами, наконечники отскакивали от ледяных бортов, лохматили дерево на краях досок. Послышались и более мощные, глухие удары… Это подтянулись настоящие самострельщики. Люди сидевший у самого борта стали вздрагивать, мальчишки и вовсе зажмурили глаза.
У пехотных стрелы грубые грязные, древки толстые, хвосты длинные лебяжьи. Били так, казалось, насквозь прошибут. Струг трясся до мачты. Наконец прекратили, поняв – твердь не раздробить. Дед, осмелев, выглянул и едва успел обратно присесть. Стрела сбила шапку, больно тронула по волосам, и ушла к другому берегу, прошелестев о ветки. Тогда он стал прислушаться. Враги меж собой ругались, словно лаяли – быстро, непонятно.
– Эй, «смертельный грех», ползи сюда! – зашептал дед ушастому мальцу. – Послушай, что они бормочут. Когда они меж собой тараторят, я не разумею слов.
Мальчик приткнулся к борту. Сморщил нос:
– Не слыхать мне!
– Тихо вы! – зашептал дед народу на палубе.
«Тихо, тихо!» – стали друг на друга шипеть люди. «Тихо вы, малой по-немецки разумеет!» «А, он чо, немец!» «Да не-е, наш кажись…» «А язык откудова знает?» «Умный!» «Да брось ты, наш – умный! Немец, немец – точно! Наши его выкормили – он и прижился». Потихоньку успокоились, и те, кто плакал. Донеслась чужая речь. Присевшая у борта бабка перекрестилась: «Неруси!»
Мальчик выковырял сучок и оглядел врагов через дырочку. На солнце перья рыцарских шлемов горели синевой, кармином. Штандарты громыхали тяжелыми полотнищами под теплым ветром. Под папонами лошадей не видать. Стоят враги словно ожившие шахматы из игры, за которой по вечерам сиживали они с учителем…
– Ну, как там?
– В лес пошли, за палками… – переводил мальчишка. – На приступ готовятся…
– Парус надо подымать! – задиристо встрял разодранный и беззубый мужичонка. Народ оживился, опять загомонили:
– Да как же его подымешь – самострельщики достанут?!..
Затихли. Мальчик-толмач перевел дальше:
– Ругаются, спорят. Один говорит, измором нас надо брать, другие… – его лицо побелело, он обернулся с испугом:
– Господи, поджигать решили!
* * *
Кони под крестоносцами фыркали и перетаптывались от долгого стояния. Рыцари сняли шлемы, обнажив крошечные вспотевшие головы; водили носами по сторонам, нюхали свежий ветер и поглядывали, загораживаясь кольчужными ладонями от солнца, на борт недоступного корабля. Многие спешились, поняв, дело затягивается; расхаживали, указывали пехоте, куда подтаскивать хворост из леса. Затрещали задымились костры.
Невесть откуда подтянулось более двух сотен немецкой рати. Вдали, на краю березовой рощи, подняли штандарт магистра. Вбивали колышки шатра. Спустились к воде, ногой проламывали лед, мыли руки, зачерпывали котелками для питья. Балаболили громко, предчувствуя веселую расправу. Двое расковыряли ото льда каменистый край, дошли до булыжников и стали навесом кидать их за борт. Если услышат стон, смеются – попали в цель.
– Ироды, а еще кресты нацепили, – сжав зубы перетягивали раны на корабле. Булыжники грохали по доскам. Люди жались к бортам, вздрагивали. Бабы завыли, но мужики шикнули:
– Умри, бабье племя, но врага слезами не радуй…
К дырке, что расковырял мальчик, подполз учитель.
– Ну-ка, дай посмотреть, – он приник и долго осматривал врага. Повернулся:
– Времени у нас немного. Займутся толстые бревна, начнут закидывать углями. Мужики, – он обратился к людям. – Кто хозяин струга, кто знает как парус крепить?
– Я! – Прошептал Тимка-вор и невольно пригнулся. Булыжник бубухнул по палубе и, отскочив, вылетел за борт.
– Сиди, я сам переберусь к тебе. – сказал учитель Тимке. Дед же оглядел своих ребят, выбрал мальчишку постарше:
– Надо унять лихоимца! Иди сюда.
Мальчик перебрался поближе.
– Погляди на басурман.
– Ну?
– Понял, где стоит тот, что камни кидает?
– Ну?
– За раз снять сможешь?..
Немцы развеселились. Нарочно подкинули в огонь ельника. Дым застилил струг. На корабле стало тяжело дышать. Камни кидали на палубу то с плеча, то через ноги, то через голову. Самострельщики отвлеклись, хохотали вместе с остальными. И за маревом не заметили, как из-за борта выскочил стрелок. Услыхали свист, и один из «шутников» охнул, завалившись со стрелой в горле.
Поднялся переполох. В ответ немцы спустили курки, но поздно. Рыцари стали кричать на ландскнехтов, отогнали их от берега, приказали взять щиты. Топали по кострам сбивая дым. А из-за борта опять высунулся человек. Пехотинцы не опоздали. Разом, как змеи, впились стрелы и утыкали тело, превратив в ежа.