Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 17)
– А где же покойный-то?
Баба, не поворачиваясь, слюнявила тряпицу и тёрла щеки своей дочки:
– Если бы был покойный, так хорошо бы было, а то не отойдёт ни как, черти мешают…
Ребенок покосился на Данилыча и заплакал. Мать сильно ткнула тряпкой. Иван Данилович почесал затылок, думая, о чём спросить-то ещё, и добавил:
Отчего же за священником не пошлют?
Баба удивлённо взглянула на него:
Так его отчитали давным-давно, с неделю будет… три ночи дьяк шептал. А он опять ожил, тогда и поняли, что колдун. Священник ехать не хочет. Наши уже и кол заготовили анчутке…
Так он что, в избе лежит?
Лежит, лежит, куда он денется… Люди туда бояться заходить. Одна бабка Пека воды ему приносила вчерась, так убежала оттудова. Со страху чуть не померла.
Иван Данилович понял, пора заходить в избу, но боязно было среди народа проходить, да и робость взяла перед тем, что там. «Окажется колдун, схватит за руку, и все нечистые ко мне в душу перейдут…» Он мелко перекрестился, незаметно поплевал через левое плечо и, решительно обогнув плетень, взялся за калитку… Со стороны избы донёсся мерный стук. Народ охнул и откатился от ограды на несколько шагов: «Опять стучит, к себе просит!»
Иван Данилович тоже струхнул, но потом стал прислушиваться и решил, что это ставень стучит от сквозняка. «…или нет?» – сомневался купец, оглядывая избу. Баба с дитятей приметила его сомнения и, сторонясь, зло процедила сквозь зубы:
– Ну, что заробел? Входи! Ты ведь к нему приехал. Я чужих вижу… Иди, иди рыжебородый…
Люди зашептали: «Ещё один приехал, ремесло перенять… Ну, этот-то войдёт, не испугается. Вишь, как глазищами рыскает…»
Иван Данилович не знал куда девать глаза. Держа шапку в руке, повернулся и, поклонившись в пояс, сказал, сам не понимая зачем: «Простите, Христа ради, люди добрые, если что не так». Народ замолчал, он нахлобучил шапку поглубже и уверенно шагнул во двор дома. Нарочито застучав каблуками по ступеням крыльца, прошёл в тёмную избу.
В сенях его встретила плюгавая бабуля, ростом ниже плеча. Сивый платочек окаймлял её милое лицо, морщинистыми губами она зашептала:
Я тебя провожу, батюшка, но сама внутря не пойду. Боюсь я его, окаянного. Слышь? – она поманила к себе Ивана Даниловича. Тот, пригнувшись, подставил ухо. – Мужики его хоронить несут, уже и закапывать начали, а он как завоет под крышкой. Все врассыпную… Потом уже достали, опять принесли и оставили в доме, уже неделю лежит… Боятся. Говорят дед-то с нечистью знается!..
Иван Данилович закивал, мол, знает всё, а бабка посмотрела ему в глаза, ласково погладила по груди и, блеснув слезой, плаксиво запричитала:
– Не ходил бы ты, батюшка, к нему. Вижу, глаза у тебя добрые. Не ходи, а то нежитем станешь!
Дрожь прошла по телу Ивана Данилыча. Он с тоской посмотрел на дверь, где лежал умирающий:
«Ну, Сурок, ввязал ты меня в историю. Знал бы, в жизни не согласился». – А сам сжал крошечную ладонь старушки и прошептал: «Не бойся бабушка. Я только посмотрю и выйду сразу же…»
Пригибая голову, он осторожно прошёл в занавешенную тёмную горницу. Чувствовался запах покойника. Пока к темноте не привыкли глаза, решил постоять на пороге, всматриваясь. Что-то черное и угловатое высилось в середине. Купец с опаской протянул руку и нащупал деревянный угол. Боязливо отдёрнулся, сообразив что это гроб, стоящий во мраке комнаты на столе. Холодный пот прошиб Иван Данилыча, в горле перехватило. «Господи, спаси и сохрани!» Гроб был измазан в могильной земле, по бокам засохли комья. Рука со страху не поднималась перекреститься. Купец начертил мысленно перед собой крест, будто иконописец широкой кистью. От сердца отлегло…
Под белым похоронным покрывалом лежал дед, положив руки, не как покойный, на груди, а по бокам тела. Его седая борода распушилась, волосы с головы задрались на бок узкой домовины. Казалось, это не голова человека, а коледальная личина, лобастая и безглазая. «Ей-ей, колдун», – подумалось купцу. Неожиданно в глазницах блеснуло, дед открыл глаза.
От тяжелой тишины у Иван Данилыча звенело в ушах. Решившись, он, скрипя сапогами, подошёл ближе и наклонился над умирающим. Дед слепо глядел вверх. Вдруг задвигались губы, беззвучно бездыханно, словно старец жевал мякиш. «Вода, вода…» – едва различалось. Оглянувшись, купец обнаружил рядом миску с водой. Взяв её, поднёс к старику не зная, как напоить того. Дед неожиданно согнул руку в локте и, подняв её, опустил пальцы в воду. Казалось, рука повисла на краю, но, смочив полумёртвые, жёлтые пальцы, он положил их себе на губы. Иван Данилович, наконец, сообразил и, достав из кармана платок, пропитал его влагой и стал промакивать губы умирающему. Тот схватил его своей движимой рукой за рубаху и не отпускал. Когда Данилыч попытался разжать на груди костлявые пальцы, дед произнёс едва слышно:
– Ты от него?
– Да, – понял о ком речь купец. Старец облегченно выдохнул и ослабил хватку. Иван Данилович смущенно поправил помятую рубаху, а дед показал неуклюжей рукой куда-то в угол:
– Там… подкопай маненько…
Иван Данилыч, отступив на шаг, присел, ощупывая земляной утоптанный пол, но ничего не обнаружил:
– Прямо в земле что ли?..
– Да… копай…
Купец достал стилет и принялся с силой тыкать в землю, остриё тут же наткнулось на твёрдое. Он разрыхлил ножом землю и разгрёб в стороны. В углу был зарыт кожаный мешок. Данилыч вытащил его, отряхнул и, встав с колен, положил на стол. В мешке лежал запертый железный ларец. Дед, услыхав, как Данилыч громыхнул им, начал ощупывать на себе ворот. На бечёвке, рядом с нательником висел крохотный ключ. Данилыч срезал его и хотел открыть замок, но дед остановил его:
– Потом посмотришь. Подойди ближе, говорить тяжело, скоро отойду я… Как мой внучёк?
– Да ничего, жив-здоров…
– Где свиделись-то?
– В Любеке…
– Ты его не бросай. У него никого на свете, кроме меня. А я помираю… Вишь, как сталось-то. Думал, ещё поживу. Не успел, дурак, себе замену найти… не успел… Ты не бросай его!.. – у деда пресекся голос, и он опять уцепил Данилыча за рубашку.
– Нагнись-ка, дай в глаза тебе посмотрю…
* * *
Вокруг Гришки в это время собрались деревенские послушать, что он вещает. А Гришка трепался, не остановишь:
– Я и думаю, чагой-то крыша у избы с дырой и петуха нет. А мой хозяин насупился и молчит. Я его спросил, он как коня стеганёт со злости, и припустил во всю прыть. Так мы и прибыли к вам в деревню… – ему дали хлебнуть воды из колодезного ведра. – Я сам-то, человек простой, у нового хозяина с месяц служу, а до этого воеводою был, да покалечился в битве с литвой…
– Один, сметливый, спросил язвительно:
– Что-то не больно ты на воеводу похож…
Гришка, не обращая внимания на смех, принял серьёзный вид и, не оборачиваясь на обидчика, сказал:
– Это я сейчас не похож… подсох малость, раны все соки вытянули. А до этого и пузо у меня было, и борода до пояса. Булава – с твою голову, никто её поднять не мог! А я, как рукавицы надену, да на коня! Как крикну ребятушкам: «За Русь! Не жалей живота!..» Все за мною скопом… В полон не брал…
Вокруг закивали головами, одобряя такую лютость, а Гришка осёкся и печальным голосом произнёс:
– Да вот, видать за это, за души загубленные и наказал меня Господь-то… Да-а! Давали жару…
– Куда же ты ранен-то был? – сочувствуя, спросили «бывалого воеводу».
– И не спрашивайте ребятушки, стыдно сказать… Да только поведаю, что лежал я полгода, помирал; на ноги встал лишь, когда батюшка грехи отпустил. Вот она, сила причастия-то!..
На Гришкин трёп собралось много людей. Любопытство взяло – от дома колдуна перешли к колодцу. Уж больно складно баял слуга рыжебородого чужака. Про такие дела говорил, о которых и не подумаешь шутить. Верили, головами кивали.
А Гришка заврался так, что и сам поверил, будто когда-то был удачливым воеводой. И осанку принял – одной рукой подбоченился, другую на колено положил для пущего вида. Голос стал грубый, с хрипотцой, будто только что из сечи вырвался и осип, малость, от крика боевого. Но когда вдалеке появился Иван Данилович, Гришка замолчал, сбился, не зная как и повернуть свою историю, чтобы за вруна не сойти. Люди тоже обернулись и стали глядеть с любопытством то на Гришку, то на бредущего купца, ожидая чем дело кончится. Тут Гришка вновь возник, зашептав:
Во, видали! Идёт сюда, нехристь… А я то думаю, откуда деньги у моего хозяина. А он ворожей оказывается. Иной человек всю жизнь спину гнёт – и на корку хлеба едва хватает, а этот – богатей, каких свет не видывал… Если бы не увечье, так я с ним не связался бы… – и видя, что Иван Данилович уже близко, он добавил второпях, зашикав на собравшихся. – Давай, давай расходись, люди добрые, а то не ровён час, осерчает мой хозяин и заколдует ваших коров. Давай расходись… Небось, с вашим нехристем поякшался – вдвое сильнее стал…
Люди поддались на Гришкин назойливый шёпот, стали нехотя разбредаться, с опаской оглядываясь на страшного человека. Данилыч же шёл весь бледный, осунувшийся и будто их не замечал.
Странники у всех на виду сели молча на коней и поскакали прочь, скрывшись за крайними избами.
В той деревне потом долго рассказывали о богатом колдуне, живущем в Великом Новгороде и воеводе, попавшем под его власть…
* * *
По дороге Гришка смотрел хозяину в спину и гадал, что приключилось. Больно бледен был купец, весь в мокрой испарине. На коне сидел, согнувшись, и молчал тяжело. Очертания его стали для Гришки загадочными, и даже страшными… «Может, и правда тот дед сотворил с ним что-нибудь нехорошее?»