Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 15)
Сурок подполз к нему и, прикрываясь полуразбитым щитом, тронул за плечо:
– Покажи?
Конрад слабо простонал и склонился на бок. Сурок подхватил его и осторожно отнял руку друга от раны. Из-под грязной ладони брызнула кровь. Сурок вздрогнул. Киппе бледнел на глазах.
– Я сейчас перевяжу!
Сурок огляделся, с надеждой позвать кого-нибудь. Вокруг шла хладнокровная сеча, звон стоял как в кузнице. Он потянул за плечи тело Киппе, но тот, отяжелел, испустив дух…
Сарацины теснили братьев рыцарей и, вот-вот кто-нибудь из них мог обратить внимание на живого мальчика на земле. Сурок пополз, стал перебираться через убитых к спасительному строю высоких щитов с крестами.
– Я свой… свой! – кричал он, приближаясь к ним, и вдруг понял, отчего они не услышали призывов Киппе. В этом месте стоял отряд франкских крестоносцев. Раздавалось раскатистое гортанное «р», и непривычные команды бригадиров пехоты. Сурок с боязнью остановился перед выставленными пиками, но щиты расступились и его пропустили внутрь порядка. Несколько немцев все же пробилось сюда, слышался и знакомый язык.
В дрожащие руки Сурка монахи-лекари сунули веревки. Он стал помогать перетягивать кровоточащие раны. «Сильнее, сильнее!» – скрипели зубами крестоносцы, зажимая свои конечности, с жадностью смотря на разгорающуюся битву. Даже увечные они рвались вперед. Пальцы Сурка скользили, слипались. Наконец послышалась команда: «Щиты сомкнуть!». И повторилась по-немецки, по-фряжски и, как эхо, еще на языках многих народов. Ландскнехты встали с колен. «Вперед.. Копейщиков к щитам… Арбалетчиков на облучок…»
Махина обученного войска крестоносцев развернулась в боевой порядок и двинулась. За ней пошли все, и лекари и лучники и ландскнехты, оставив раненых. Передняя линия стала вытеснять сарацин. Войны гремели по щитам: «Хоп-хоп, хоп-хоп!». Копейщики, подняв над головой древки, разили сверху всех, кто пытался приблизиться к строю. Копья были тяжелые, длинные, с крючьями и колючками у острия. По лицам воинов стекал пот, но они, не уставая, повторяли одни и те же движения, делая работу, сравнимую с тяжелым трудом лесорубов. Ближний копейщик поразил сарацина ниже нагрудных щитков. Достав живую плоть, обучено провернул копье, вспоров шипами брюшину. На шипы навертелось месиво из живота. Копейщик, не дрогнув лицом, рванул на себя древко и стряхнул с наконечника лишнее. Строй переступил через поверженного, пошел дальше. Сурок поймал взгляд изувеченного сарацина, сжимающего рукой разорванный живот. Он смотрел так злобно, будто хотел собрать в горсть оставшиеся кишки и бросить их в глаза мальчику. Через мгновение сарацину раскроили череп. Веки его заморгали, а глаза, словно желая разглядеть рану на затылке, удивленно закатились вверх…
Как легкий ветерок, над грохотом и криками, едва послышалось предупреждение бригадира: «Стрелы!» Наступила тишь. Ландскнехты замерли, подняв щиты. За их спинами рыцари подняли над головой оружие. Время остановилось. Монахи мелко крестились, вжав голову в плечи. В тишину, словно летний град ворвался барабанный стук стрел. Рядом сшибло с ног человека. Кому-то вбило жало в голову, кому-то в плечо, а где-то, дзынькнув, смерть впилась в землю. Сурка не задело. И снова махина двинулась вперед, и снова воины Папы Римского повторяли «хоп-хоп», подминая под себя десятки кровавых тел…
В тот же день хоронили погибших. Остался в памяти вид запеленованной головы Киппе и мокрый песок, упавший на нее. Вначале брошенный с одной лопаты… потом больше, гуще… Закидали не полностью, чего-то ждали, остался виден один подбородок и связанные крестом на груди руки. Наконец и их засыпали… Сверху положили другого мертвеца, и снова стали сыпать землю… Боялись болезней. Хоронили скопом, в глубокую могилу. Не церемонились…
Сурка на краю ямы покачивало от слабости. Конрад фон Киппе – друг, совсем еще мальчишка, смельчак, искал приключения, хотел стать рыцарем. И уж если ему суждено было погибнуть – то, непременно героем… И вот как бесславно всё закончилось… Глаза Сурка наполнились слезами, подбородок задрожал. Он метнулся от похорон прочь, через толпу, расталкивая воинов. Он бежал, пока лагерь не остался позади, и, упав на песок, затрясся от рыданий…
Уже стемнело, крестоносцы разожгли костры. За спиной слышались голоса, впереди выли шакалы, почуяв свежую кровь…Обессиленный, Сурок не мог более плакать. Он сел, обхватив руками колени и смотрел вдаль.
– Конрад, я же собирался тебе все рассказать. И про Русь, и про лазутчиков, а ты погиб… Я же не хотел… – дрожа голосом, он поднял взгляд к небу. Ветер, такой же легкий, как утром злосчастного дня, коснулся лица, остудил воспаленные глаза, успокоил. Сурок мучился оттого, что знал – ему придется взять имя убитого друга, нельзя упускать такой случай. И он сделает это обязательно. Иначе все напрасно, иначе напрасно погиб учитель, напрасно заболел Дед…
«А что Киппе?» – успокаивал себя Сурок. Вернувшись из похода, он надел бы плащ крестоносца, как и его дядя Готфрид, и бросился искать приключений. Может быть на Руси они и встретились бы, да только врагами. И нет в том вины Сурка, что стрела сарацинская, чиркнув его, сразила Киппе. Значит, так тому и быть. Значит на то – воля Божья. Сурок потрогал засохшую царапину на мочке, и ему стало страшно.
Как жестока жизнь. Мальчик, чье имя он возьмет, сотлеет в Палестине. Если шакалы разроют яму, так и вовсе объедят его до остова. И как бы ни геройствовал он среди рыцарей, какие бы подвиги ни совершал под чужим именем, тень мертвеца никогда не уйдет у него из-за спины. Придется жить и пожинать плоды, дарованные смертью…
Не в силах более переживать, Сурок забылся под вой шакалов. И утром, с серым лицом, побрел в лагерь. Как-будто в насмешку, охранник у первой же палатки зевая, спросил:
– Мальчик, ты откуда? Как тебя как зовут?
Сурок устало заглянул тому в хмельные глаза и охрипшим голосом произнес:
– Мое имя – Конрад фон Киппе. – холодно добавив, по примеру погибшего друга. – Зачем тебе, смерд?..
– Простите, господин фон Киппе. Простите… – ответствовал, смущаясь, ратник и поклонился.
В подвале у мастера жил неизвестный. Его тень по ночам маячила за стеклом мутного земляного оконца. Эхо из отдушины доносило шаги, кашель, странное бормотание, чувствовался непонятный едкий запах. Лазутчик напряженно вслушивался и всматривался, но из всех загадок тайна этого обитателя дома Флоренцио открылась последней…
Летним днем Сурок, переодевшийся горожанином, скрывался в ближней подворотне, жевал соломинку и наблюдал за воротами мастера. Из боковой калитки вышел человек с клюкой и торбой через плечо. «Куда ходок направился?» – встрепенулся Сурок и осторожно пошёл следом.
Внешность ходока озадачивала – не монах, не пилигрим –, одет в затрапезную накидку, прожженную до дыр, слегка подволакивает ногу, но передвигается стремительно, на спине заметен горб. Сурок с шага переходил на бег, стараясь не упустить из вида его желтоватую макушку с редкими, но длинными, спадающими на плечи, волосами.
Задворками, прыгая через заборы, они вышли к городским воротам, поднялись на подъемный мост и спустились береговым откосом к стенам с наружной стороны. Горбун остановился у воды, задумчиво огляделся по сторонам и, достав из торбы какие-то палочки, с детским увлечением стал копошиться в грязном иле.
Лазутчик гадал, то ли тот сумасшедший или все же выполняет особое, наихитрейшее задание мастера.
Горбун брал камни, ракушки, мыл их в воде, осматривал и клал в торбу, иногда отшвыривал. Задумчивое ковыряние затянулось. Сурок перешел на противоположный берег. Устав, переминаться с ноги на ногу, присел за кустами. Солнце клонилось к закату.
От моста послышались громкие голоса, по тропинке к реке спустились два подвыпивших ландскнехта. Один размахивая мечом, показывал приятелю затейливые приёмы и при этом, хлестал прибрежную осоку, явно выискивая повод применить ратные навыки. Полоса грязи у воды была узка, драчуны не могли пройти мимо и остановились возле горбуна…
Только после громкого окрика и пинка тот попытался посторониться, прижав мешок со своими сокровищами к груди. Но пьяницам этого уже было мало. Они вырвали суму и забросили ее в реку. Лазутчику стало жалко мирного убогого человека.
Горбун внимательно посмотрел на место падения, как бы запоминая его, и что-то сказал. Забияки рассмеялись и ближний из них толкнул его ногой в грудь. Бедняга упал, но резво подхватил костыль и загородился от удара сбоку. Этот удар был сделан мечом плашмя, просто для того, чтобы унизительно шлепнуть. Но даже издали Сурок услышал громкий звон. Костыль, окрашенный под ореховую палку, оказался железным.
Не отрази горбун так умело нападение – отделался бы парой-тройкой тычков. Теперь же крестоносцы нацелились на более серьёзное наказание. Один, с оружием наперевес, зашел по щиколотку в воду, подбираясь со спины; другой полез напрямки, скалясь и обнажая гнилые зубы…
Горбун стал отчаянно отбиваться, приноравливаясь к противникам; поняв с кем имеет дело, ловко поддел самого резвого за ногу, опрокинув в воду. Пока упавший барахтался, он ударил другого так, что тот воткнулся лицом в ил по уши. Первый с рычанием выскочил из воды, казалось, огромный непобедимый, как сказочный исполин; поднял брызги, и вновь мгновенно получил в лоб. До Сурка долетел весёлый звук последнего удара.