Сергей Юхнов – Сурок: лазутчик Александра Невского (страница 12)
В двери, не поднимая ни на кого глаз, прошмыгнули четыре сгорбленных человека. Будто крысы, они стали быстро осматриваться, обнюхивать залу, просочились между людьми, двое почти бесшумно поднялись по лестнице и скрылись наверху. Оставшиеся скороговоркой стали шептаться с хозяином. Один вернулся к дверям, пройдя совсем близко с шахматистами. Рослый рыцарь из Нормандии, стоявший у края стола со скрещенными на груди руками, слегка подвинулся, пропуская инквизиторского служаку, и отвернувшись, так, что бы тот не видел, но видели другие, сморщил брезгливо лицо и тихо произнёс полубасом-полушёпотом, высоко подняв густые брови: «Господа, от него пахнет пудрой, бр-р-р!» Народ захихикал, а игроки вернулись к шахматам. Горячность сражения вновь захватила их…
Инквизитор не появлялся, многие забыли о его приезде. Но, сделав очередной ход, Сурок почуял что-то сзади. Он был уверен, что в дверь никто не проходил. Значит, гость прошёл через хозяйский двор. Лазутчик обернулся и увидел чёрного человека с жёлтым старческим лицом. Зеваки так же обернулись и расступились. Чёрный человек вполголоса поблагодарил и шагнул вперёд, вставая за спиной у Сурка.
Инквизитор был в чёрном, как зажиточный горожанин или богатый итальянский нотариус. Многие ломбардские купцы носили подобную одежду. А генуэзцы, которыми была полна вся Европа, иначе и не одевались, предпочитая чёрный другим цветам. Но лицо, скрываясь в тени темно-фиолетовой шляпы, выдавало не любовь к деньгам или торговле. Из глубоких глазниц прямо на Сурка глядели одни зрачки. Без блеска и белков, с чёрной мглой внутри. Сурку стало жутко. Показалось, что инквизитор проникал взглядом в самые тайные закоулки души и теперь ему известно, кто такой Сурок и откуда. Подлаз почувствовал себя мышью под взглядом кошки.
Инквизитор улыбнулся, вкрадчиво спросив: «Вы позволите посмотреть, как идёт игра?» Гробовая тишина наступила в корчме. Сурок, не моргая, как завороженный, глядел в чёрные глаза. «Ворон!» – вспыхнуло у него в голове, – «Глаза, как у ворона! Ворону долго смотреть в глаза нельзя, украдет душу..»
Оцепенение не проходило. Веселый нормандец, так же остолбенел, а соперник по шахматам вовсе опустил голову. Сурок прокашлялся и просипел в ответ: «Конечно, да… Жаль партия заканчивается, вы пропустили самое интересное…» «Ничего, не беспокойтесь», – сухо улыбнулся пришелец.
Сурок обернулся к шахматам, оглядел доску, пытаясь припомнить расположение фигур. Его затылок холодило до невозможности. «Чей ход? – обратился он к противнику. «Не помню», – промямлил тот. Они оба попытались припомнить, склонившись над доской. Вдруг Сурок почувствовал, как рука легла ему на плечо. Он оглянулся и увидел жёлтую сморщенную кожу и перстень с треугольным чёрным камнем. Рука была так близко к его лица, что Сурок уловил её запах. «Тлен. Он пахнет как покойник!» – промелькнуло в его голове. Над ним послышался шёпот черного человека: «Не волнуйтесь, молодой человек, играйте. О вас идёт слава дальше этого постоялого двора». Но второй игрок не выдержал: «Конрад, я сдаюсь. Возьмите деньги». Он резко встал, с дрожью в руках отсчитал монеты и удалился почти бегом, споткнувшись о лавку. Сурок спокойно сгрёб деньги и громко произнёс: «Кто хочет продолжить? Ставка пять гульденов». Никто не отзывался. Люди боялись играть в присутствии инквизитора. Сурок, подождав немного, хотел уже собрать доску, но, черный человек обошёл стол и, не садясь за него, встал напротив Сурка. «Я хочу сыграть с вами, господин фон Киппе». «Прошу», – ответил Сурок, склонив в почтении голову, и привычными движениями стал расставлять пешки.
Инквизитор внимательно ждал, властно сложив руки на животе. Когда фигуры были расставлены, он передвинул свою белую пешку через клетку от короля вперёд: «Вот мой первый ход…». Сурок ответил тем же, привычно шагнув своей пешкой навстречу, и с задором посмотрел в глаза противнику. Он почувствовал в себе силу, даже может большую, чем когда-либо. Инквизитор не отвел взгляд, а произнёс, не посмотрев на доску: «Прекрасный ход, молодой человек, я вам предлагаю продолжить партию не здесь, в конюшне, а в другом месте…»
* * *
Минула ратная зима.
Прибытие Мастера, так Сурок стал называть черного человека, было неслучайным. Молодой лазутчик допустил оплошность, о которой давным-давно предостерегал учитель. Нельзя быть заметным! Он нарушил эту заповедь, став известным в округе, где в то время собирались многие нарочитые32* люди. Эта ошибка могла привести к смерти.
Холод объял его, когда прозвучали слова о «другом месте». Ему показалось, что это «место» – подвал инквизиции. Но Мастер любезно пригласил его в свой дом, здесь в Любеке…
Про таких людей, ему не рассказывали ни учитель, ни Дед. Инквизиция была силой, неведомой им. Сурок же всей душой чувствовал – перед ним человек, ради сближения с которым, он, ещё совсем зелёный, бросился сломя голову в Палестину. Может быть, и удар с Дедом произошёл не зря. Этот человек, возможно, и есть – та брань, для которой готовил его Бог. Для которой так долго его пестовали. Этот человек имеет влияние в Европе и знает все ее тайны, этот человек и есть тот самый, настоящий его враг…
Заскучали купцы в торговом граде Любеке за зиму. Чуть потеплело, растопило снег, распахнули ворота. Со всего свету прут гости через распутицу, плывут по воде, идут неделями из глухоманей. На торжище: купить – не купить, продать, обхитрить, своровать! До ночи гомон стоит на дорогах. Тянут с собой бочки, кули, гусей в корзинах…. В узких улочках налезают друг на друга, плюхают по лужам, телеги скрипят, колеса ломают. Не уступают! Назад не сдадут! Ругань стоит на всех наречиях. Врата к вечеру еле-еле затискивают на бревно. Пришлые не успокаиваются барабанят в створки. Ночуют на дороге.
Утром звон колокола поднимает стрижей чертить водовороты в промозглом небе. Весна пришла. Рыжие ручьи, пронизавши иглистый лед, несут по узким переулкам вонь с гнилых рыночных свалок; вымывают из-под настилов кровь, плевки, мертвечину. Торжище вновь набирает силу, гудит всем светом. Вновь взвешивают, хитрят, едят и спят прямо на мокрых кирпичах…
Сурок, в середине дня, верхом, едва-едва, через толпу, через толкотню, миновал сумрачные главные ворота. Тоскуя вспомнил золотые дни юности. Еще покойный учитель привозил их с остальными ребятами сюда в Любек.
Город был тихим, мирным. Грезился сказочным, великанским, с коренастыми башнями, цветистыми хоругвями крестоносцев. Небо чистое синее. Трубачи блестят медью на зубчатых стенах. Все было не так как сейчас. Не промозгло, не холодно…
Сурок в детстве мечтал стать розмыслом33*. Рисовал немецкие дома не бересту. Но понимал, что придется стать лазутчиком. Язык немецкий учил основательно, вытравливал русский говор. Другие мальчишки зубрили нехотя, над серьезностью Сурка подтрунивали. Им-то, что? Дома угодья боярские ждут. Своих дел много, не до военной хитрости. Дед говорил: «А ты учи, учи. Не поддавайся неслухам. У них родовитость, у тебя ум…»
Тогда учитель придумал игру, которая всех забавляла. На спор пытались обмануть жителей, прикидываясь местной ребятней. За первую попытку чуть не получили палкой от старого кузнеца. Убежали со смехом. Потом научились и слова подбирать, и говорить легко, бегло. Любеческая ребятня с рынка думала, что белобрысые мальчики на соседней улице живут. Весело было, добро… но кое-что, на неметчине трогало русское сердце, даже боярские сынки приумолкали, когда учитель рассказывал одну историю…
* * *
В давние времена, на месте града Любека, обласканная с двух сторон рукавами разветвившейся реки, приютилась славянская деревня. Жители ее – гостей привечали, обиды долго не держали, пришельцев не прогоняли…
На капище для всех богов места хватит!..
Но чужаки приходили не только с чистыми помыслами. Иные оглядывали земли с хитрой улыбкой. Места вокруг богатые, плодородные, да и народ – доверчивый. Приходили, селились, множились… Стала деревушка расти, и год от года наполняться латинами…
Как-то приехал в гости немецкий герцог. Осмотрелся, прикинул выгоду. Хорошо граду здесь стоять! Хоть и простоваты славяне, но выбирали земли толково: с двух сторон вода, подобраться врагам неудобно. Оценил смекалку, похвалил старейшин и заложил церковь, своевольство объяснив так: «Мол, вы капище имеете? Нам же, христианам, запрещено равняться с вашими деревяшками. Люди вы или не люди? Всякому человеку надо давать молиться…» Подарков преподнес, вина выпили не один бочонок. Так жалостью, добротой показной успокоил сердца славянские…
А как достроили церковь, так и хлынули сюда народы с разных сторон: и норманны, и варяги, и готландцы, и прочие римляне-латины. С хозяевами перестали считаться. Раз церковь латинская стоит, значит, немецкая земля. Стали обживаться по-своему… Капище снесли, чтобы глаз не оскорбляло. И не было года, чтобы не вспыхивал, как бы случайно, дом старожила. «Кто поджигатель?» – растерянно спрашивали друг друга славяне. Немцы сочувствовали, сокрушались… а дома снова полыхали… Задумался люд коренной, стал потихоньку креститься и жениться на немках. И пожары стали редкостью. Вскоре славян, по обычаям и вере, в округе почти не осталось. Одни срубы напоминали о прошлом…